– На следующий день я встретился с ней и все рассказал… Рассказал, что видел вас вместе в кафе, видел, как вы сидели в укромном уголке, как обнимались, и что на несколько секунд ваши губы соприкоснулись.
Он замолчал, и снова воцарилась тишина.
Я молчал.
– Ну что нам оставалось думать? На следующий день Реби решила уйти из дома: я заехал за ней в торговый центр, проводил ее до дома родителей, где она забрала Карлито, нашел место, где бы они смогли оба переночевать и остаться на какое-то время, если понадобится… я сделал все, что мог для нее.
Тишина. Тони ждал ответа. Я молчал.
Он продолжил:
– Но потом мы поняли, что ошиблись, поняли, что… Произошло кое-что, что все изменило. Бедная Сара…
Впервые за время своего побега я вдруг понял смысл письма Реби: ту жестокость, горесть, боль, которые сочились из каждой строки. Но почему мы не поговорили об этом? Может, потому что мы вообще больше ни о чем не говорили.
– Реби попросила меня об этом… Поначалу я не хотел верить, я пытался все сгладить, но она настаивала, и я видел, насколько она была грустной и одинокой… как ты этого не заметил? – он вздохнул. – Мне правда очень жаль…
И я знал, что он искренне раскаивается.
Эти слова, подобно волне, мягко размывающей замок из песка, смыли остатки ненависти, все еще тлевшей в душе.
В ту ночь я не был храбрым – никогда им не был – с Тони. Вот почему я не нашел в себе сил – и даже не искал – рассказать ему о Саре, признаться в том, что нам обоим прекрасно знаком автор этого видео. Слишком личная тайна, слишком постыдная.
Дождь хлынул с новой силой.
Мы смотрели, как вместе с ним медленно утекает время.
– Что будешь делать теперь? – спросил он меня.
– Не знаю, – осмелился я заговорить впервые за целое утро. – Думаю, что продолжу путь дальше, на север, попробую забыть ту жизнь, которая уже давно перестала быть моей.
– А Реби? – спросил он удивленно.
– Слишком многое оборвалось между нами. Карлито всегда будет связывать нас, но мы уже никогда не будем такими, как раньше, когда нас связывало совсем другое – любовь.
– Не говори глупостей, ничего еще не оборвалось. Все это было ошибкой, простым недоразумением.
– Нет, Тони, нет. Недоразумение не длится недели, месяцы, годы… Недоразумение не имеет ничего общего с пренебрежением, взаимным пренебрежением, ленью подарить или принять поцелуй, руганью на пороге дома, что даже дверь не решаешься открыть, игрой в молчанку. Недоразумение – это не холод простыней, это не мимолетный поцелуй в щеку, не призрачное «до завтра». Последние несколько месяцев были худшими. Наступил момент, когда нас стала объединять просто привычка. Иногда мне кажется, что даже и ее не было.
Я замолчал, и все снова погрузилось в тишину.
Потом продолжил:
– Нет, так будет лучше для нас обоих, для Карлито. Я не хочу, чтобы он рос в атмосфере равнодушия двух взрослых людей среди накопленных ими обид. Я не хочу, чтобы он рос рядом с людьми, которые когда-то так любили друг друга, а потом с такой же неистовой силой позабыли об этом. Я не хочу, чтобы он рос, полагая, что это и есть любовь. Всплывет еще немало вещей, которые мы бросим друг другу в лицо. Может, не в первый и даже не во второй день после примирения. Но, в конце концов, вопросы и упреки будут неизбежно. Я не хочу снова пройти через это. Сейчас я постепенно свыкаюсь с мыслью, что она уже не будет со мной рядом. Я любил ее, мы так любили друг друга…
Мы любили друг друга настолько, что я думал: покончу с собой, если когда-нибудь ее потеряю. Но в итоге я потерял ее, мы потеряли нашу любовь и надежду на то, чтобы вернуться домой и жить вместе, просыпаться каждое утро и благодарить жизнь за подаренное сокровище.
Мне просто нужно еще несколько дней, чтобы забыться, только и всего.
Дождь не прекращался целый день.
Мы сидели вдвоем в гостиной и говорили обо всех тех вещах, о которых перестали говорить уже много лет назад. Мы болтали о далеком прошлом и совсем недавнем настоящем, но особенно о тех годах, когда мы были как единое целое, когда мы были друзьями. Еще больше мы говорили о том объятии, что разрушило все между нами, между ними.
Мы вспоминали о соревнованиях во дворе, велосипедных прогулках в окрестностях деревни, ярмарочных днях, ночах, когда спали на соседних кроватях, спали беспробудно, о перекусах во дворе, кострах из мусора и листьев, о первых свиданиях с девушками и первых походах в кино…
Мы вспоминали ту хижину, объединявшую нас две недели, а потом навсегда разделившую всего за три дня.
Я рассказал ему о том, как страдал, пока он был в больнице, о том, как ждал его возле окна, и как обрадовался, когда увидел, что они вернулись… Но я так и не смог объяснить ему, что чувствовал в тот момент, когда оборвалось наше последнее объятие.
Он рассказал мне о том, что пережил в больнице, и поделился последними воспоминаниями. Так я узнал, как упала хижина, как они мчались на скорой помощи, как потом он сдавал кучу анализов, и все это время думал о том, как бы быстрее вернуться домой, чтобы провести это лето со мной, чтобы увидеть меня и снова испытать теплоту наших объятий…
