- Грязный лес, - ответил Хольвин односложно и хмуро, все еще во власти собственных мрачных мыслей. - Там, дальше - садоводства, с другой стороны дороги - птицефабрика... Свалки, конечно. Грязный лес, в общем.
Волк притих, глядя вперед. Шоссе пересекло грунтовую дорогу с указателем "Садоводство "Веселый уголок""; у самой обочины стоял громадный контейнер для мусора, полный доверху, мусор валялся вокруг, отчетливо несло помойкой.
- В таких штуках съестное бывает, - сказал волк и вздохнул. - Зимой, если совсем прижмет, можно в таком поискать. Иногда что-нибудь находится...
Хольвин содрогнулся от стыда.
- В Уютном чище, да? - спросил он через силу.
- Да где как, - сказал волк. - Около санатория тоже так. А дальше к озеру чище. Я ж говорю, люди туда редко ходят. А зайцы, они и в парк лезут, бывает. Кормятся.
Машина пролетела полосу пасмура и мелкого дождя, пятнавшего ветровое стекло. Выглянуло солнце, зазолотив желтеющие листья. День сразу повеселел; для октября стало неожиданно тепло, просыхающие капли на придорожной траве вспыхивали яркими и острыми огоньками. Хольвин увеличил скорость; наконец, озеро серой полосой замаячило между деревьями. Волк опустил стекло и принюхивался.
Хольвин остановил машину у обочины шоссе. По сторонам полосы асфальта лес стоял стеной; тут проезжающие обычно давили газ, а не тормоз - настоящий лес опасен для людей случайных. Именно о таких местах все знали, что дачника, отправившегося за грибами, или парочку туристов - любителей приключений тут могут не найти никогда.
Даже трупов не найти.
Этот лес в ста пятидесяти километрах от города, эти заросли и болота, еще населенные живым, неубитым и невыродившимся лесным народом - был истинным пугалом для горожан.
Волк легко перемахнул через придорожную канаву, в которой стояла тинистая вода, и, не перекинувшись, опустился на четвереньки, обнюхивая глянцевый брусничник и белесый пружинистый мох, засыпанный мелкими медными листьями березы. Хольвин захлопнул дверцу внедорожника, следом за волком прыгнул через канаву и тоже принюхался.
Для человека лес благоухал. Пахло корицей опалой листвы, сырым духом мха, грибами и брусникой, тиной и деревом... На границе с человеческой дорогой лес затаился, никакие сущности, ни дневные, ни сумеречные не являли себя, отступили, только в ветвях перекликались птицы. Волк зарылся пальцами в мох, потом лег на него щекой - из-под лесной подстилки просачивалась вода, намокли его густые волосы оттенка алюминия и серая мохнатая трансформированная шкура, но его это, похоже, не смущало и не заботило.
Хольвин дал волку поздороваться с лесом. Потом уже, когда тот сел, повернув к Хольвину отрешенное лицо с блуждающей ухмылкой, посредник счел возможным спросить:
- Где-то здесь? Мы правильно приехали?
Волк ухмыльнулся шире.
- Мокрым муравейником несет, - сказал он рассеянно и счастливо. - Гадкий запах, а сейчас приятно... Дома...
- А еще что чуешь? - спросил Хольвин.
- Замучаюсь перечислять, - хмыкнул волк. - Хорошо пахнет. Пошли.
- Знаешь, куда?
- А то, - волк вскочил, как играющий щенок, встряхнулся, уселся на корточки и, по-прежнему не оборачиваясь, запрокинув голову, издал тот самый звук, от которого у человека в лесу кровь стынет в жилах. Вой.
Вовсе не угроза, что бы люди не воображали. Зов.
Этот призыв, растянутый на двух высоких и темных нотах, отразился от древесных стволов, раскатился долгим замирающим эхом. Волк уже умолк и прислушивался - а отражение его голоса еще таяло где-то в чащобе, постепенно удаляясь. Лес молчал, только в вершинах берез с шелестом гулял ветер.
Волк напряженно слушал, обирая с ушей пряди волос. Хольвин подумал, что Старшая часть его души просто забыла о звере - оттого он и не вернет себе удобные подвижные уши. Как у всех двоесущных, в сложном разуме волка звериная тоска мешалась с человеческой любовью и человеческой надеждой.
Тишина затаившегося леса ранила эту самую надежду. Волк посмотрел на Хольвина с тоскливой болью в желтых глазах - Хольвин ободряюще улыбнулся.
- Ну что ж ты, - сказал с самой спокойной уверенностью. - Зови еще. Зови, боец.
Волк скульнул и снова завыл. С ветки с трыканьем сорвалась сорока. И когда в волчьем голосе уже звучало настоящее отчаяние, из далекого далека, из влажной чащи вдруг пришел ответ.
Низкий мягкий тон, напоминающий соло на саксофоне, вплелся в три более высоких голоса точным музыкальным звуком. Кому бы могло показаться ужасным это пение отчаявшихся, зовущих своего уцелевшего товарища, подумал Хольвин. Старый и трое молодых. Одна из них - сука. Все, что осталось от Стаи?
Будь прокляты убийцы, ведь не оставили волкам никаких шансов...
Но тут к квартету присоединились еще два голоса. Детские дисканты. Щенки-подростки. Нет, не четверо...
Но и на том спасибо.
Волк поднялся с колен, просветлев лицом.
- Пойдем, - сказал он весело. - Слыхал?
- Слава Небесам, - выдохнул Хольвин. - Ждут тебя?
- Моя сеструха жива, - сказал волк. - Моя Нахалка жива. Старый, Шустрый, Пройдоха - и Нахалка. Мои братья и любимая сестра, представляешь?!
