– Но зато в эти страшные годы я узнал, что такое истинная дружба. Сколько сделал для меня Александр Фадеев! Больной приехал на собрание и выступил в мою защиту. А Борис Левин? Когда первичная партийная организация вынесла решение о моем исключении из партии, сразу прекратились заработки. Копить деньги было не в нравах нашего поколения. Пришла зима, а я остался в белых парусиновых ботинках – хоть из дома не выходи. Разве забуду я, как Левин, смущенно и застенчиво улыбаясь, принес мне новенькие черные башмаки? Такое не забывается.
– Но ведь вы не думали, что вас могут арестовать?
– Я же сказал, что не понимаю, почему этого не произошло. Я был уверен, что это случится, хотя не знал за собой никакой вины. Каждый вечер садился я за письменный стол и писал, слушая, как проезжают машины по Сивцеву Вражку, и ожидая звонка в дверь. Но звонка не было, и я постепенно втягивался в писание, забывая о грозящей мне участи. Счастливая наша профессия! Я писал тогда первые части «Баташа», и, может быть, именно поэтому книга эта так дорога мне…
Он говорил, вырезая что-то перочинным ножом на толстом крутом корне большой сосны. Прервав рассказ, он вдруг сказал весело:
– А ну-ка посмотри, кто это?
Я взглянула и увидела, что он вырезал на дереве мое лицо.
– А ведь я даже не глядел на тебя, – гордо сказал Юрий Николаевич.
– Пусть тут останется, может, еж придет, посмотрит, – сказала я.
Мы взглянули друг на друга, и всё тяжелое отступило, над нами была безудержная синева неба, легкие, летящие куда-то облака, листва багряная и желтая, а где-то высоко-высоко мохнатая вершинка сосны.
Потом мы шли к заколоченному главному корпусу, расположенному на берегу Москвы-реки, садились на каменные ступени – в их трещинах пробивалась жесткая травка – и смотрели, как опускается солнце. Юрий Николаевич очень любил закаты, и где бы мы потом ни жили – в Москве или в Переделкино, в Крыму или на Кавказе, – мы всегда отыскивали такое место, откуда можно было провожать солнце.
Тихо струилась река, темнели поля, леса, безграничная синяя даль, розовые отсветы на бледном небе…
Надо было расставаться, ловить попутную машину, ехать в город. Мы медленно шли мимо статуй, укрытых деревянными чехлами, мимо белой мраморной стены, увитой багряными листьями дикого винограда, поднимались на балюстраду.
– Если бы это было мое имение, – шутя говорила я, – я бы такие пиры задавала на этой террасе – фейерверки, музыка!
Юрий Николаевич охотно включался в игру. Мы составляли списки приглашенных, меню, воображали, как выглядели бы наши знакомые в нарядах XIX века.
Нам было мало проведенного вместе дня, и, расставаясь, мы писали друг другу письма, хотя знали, что утром увидимся снова.
24 сентября мне исполнился двадцать один год, утром я получила телеграмму, а в обед принесли письмецо:
«…Я заказал на завтра самый сверкающий и наполненный ветром и солнцем осенний день – в праздник весны твоей желаю, чтобы твоя (еще такая далекая!) осень была бы так же чиста, солнечна и так же сверкала багрянцем, золотом и хвоей, как тот день.
Посылаю тебе скромный подарок, он мне не стоит никаких денежных затрат, но я выбирал его тщательно и с любовью и дарю от всего сердца…
Юрий».
