Солнце стояло высоко, когда мы выехали из Пятигорска. Юрий Николаевич заметно волновался.
– Думал ли я пять лет назад, уходя в ополчение, что когда-нибудь вновь попаду сюда? – тихо говорит он и, не отрываясь, жадно глядит по сторонам. – Да, Кабарда… Первый раз я приехал сюда в 1934 году, двенадцать лет назад, а мне кажется, что с тех пор прошла целая жизнь… Первая республика, получившая орден за социалистическое строительство. Из эпохи феодализма Кабарда шагнула прямо в социализм. Она поразила меня и завоевала сердце.
Я тогда много раз встречался с Боталом Калмыковым, руководителем республики. Талантливый был организатор. Но деспот. Может, деспотизм и погубил его? Но то, что он сделал для Кабарды, переоценить нельзя… – понизив голос сказал он и добавил: – Нальчик – это моя Арабынь, ты увидишь его, город, утопающий в розах. Впрочем, прошла война. Никогда не смогу я познакомить тебя с другом моим, замечательным поэтом Али Шогенцуковым. Фашисты уморили его голодом в концлагере, и русский солдат прикрыл тело Али рваной шинелью… А молоденькие балкарцы Кулиев и Отаров в ссылке. Как это жестоко и несправедливо…
Машина бежит по дороге, пленные немцы восстанавливают шоссе. Они не смотрят в нашу сторону. Они полны равнодушия. Методически и нехотя постукивают по земле кирками и лопатами, переговариваются по-немецки.
– Осенью сорок первого года, – говорит Юрий Николаевич, глядя на них, – пришлось мне, выполняя журналистское задание, заночевать на Бородинском поле. Из холодной подснежной темноты шагнул ко мне тоненький юноша в серой шинели с винтовкой за плечами и отрекомендовался: «Боец Намитоков!» Юноша-кабардинец воевал на дальних подступах к Москве недаром. Отвоевывал свою Кабарду!
Машина катится дальше…
Мы обгоняем всадников, на них темные суконные бурки и широкополые войлочные белые шляпы. Кабардинцы поворачивают к нам загорелые, полные достоинства и приветливости лица.
– Мне хочется здороваться с ними, как со старыми знакомыми, – говорит Юрий Николаевич.
Нальчик по-кабардински означает «подкова». Городок подковой охватывает подножия гор. Нет, это не тот утопающий в розах, сверкающий чистотой и порядком город, кусочек райской земли, о котором я столько наслышана от Юрия Николаевича. Фашисты изрядно потрудились, чтобы рай превратить в ад. Все большие здания города лежат в развалинах. Сквозь разрушенные стены выступает на синем небе снеговая цепь: белые головы Дых-тау и Коштан-тау – они блестят на солнце своими льдистыми гранями.
Вечером мы идем гулять в парк. Принадлежавший в прошлом князьям Шибшевым, парк этот тянется на несколько километров. Разнообразнейшие породы деревьев – лиственных и хвойных, множество цветов и каких-то особенно душистых трав источают вязкий аромат, и воздух кажется настоянным на всем этом многообразии. А какие розы! Красные, желтые, розовые, белые!
Мы идем по главной аллее. С нами Хачим Теунов – председатель Союза писателей Кабарды. Он знакомит всех подходящих с Юрием Николаевичем, и они присоединяются к нам.
Заходит разговор о книге Юрия Николаевича «Баташ и Батай», в которой он использовал много кабардинских, балкарских и карачаевских легенд, фольклора, исторических сведений. Наши спутники охотно отвечают на его вопросы, советуют, с кем лучше встретиться, в какие аулы поехать.
– Юрий Николаевич, – говорит кто-то из кабардинцев. – А почему вы в своем романе прямо не написали, что это Кабарда? Ведь мы узнали в ваших веселореченцах наших кабардинцев. Князь Темиркан – это наш Шибшев, а Науруз – Бегал… Почему не написать прямо? А то – Весел оречье!
Юрий Николаевич слушает серьезно. Сколько раз впоследствии ему приходилось выслушивать эти упреки и от кабардинцев, и от осетин, и от карачаевцев, и от балкарцев, сколько писем получал он!
Помолчав, он отвечает медленно, словно размышляя и уговаривая самого себя:
– Ведь моя цель, друзья, состоит не в том, чтобы написать этнографическое исследование, а в том, чтобы исторически верно показать психологию и развитие горского общества. Вы знаете, я много ездил по Кавказу, бывал не только в кабардинских и балкарских, но и в карачаевских аулах, старался понять их быт и нравы. И вот я заметил, что при всех существенных чертах различия у этих народов гораздо больше сходства, чем различия… Верхние, то есть горные аулы Карачая и Балкарии живут очень похоже, а плоскостные аулы, населенные этими же народами, живут по-другому. Ну разве я не прав?
На лицах наших собеседников отражаются сложные чувства: не согласиться с логикой его слов невозможно, а соглашаться не хочется.
