Мы быстрым шагом миновали город и вышли на дорогу, которая вела к Машуку, и, чтобы сократить путь, свернули на тропинку. Но, как известно, самая короткая дорога – самая длинная. Цепкие ветки кустарника, с крохотными новорожденными листочками, хватали нас за пальто, первые синие-синие мелкие цветы глядели наивно и доверчиво. Чем выше мы поднимались, тем чаще рваные хлопья облаков перебегали нам дорогу. И без того серое небо стало еще серее, очертания кустов и камней стерлись и расплылись, и вдруг всё вокруг погрузилось в темноту, густую и вязкую. Я растерялась и, признаться, немного струсила.
– Теперь мы не найдем дорогу ни в город, ни к месту дуэли… – сказала я.
Но Юрий Николаевич не разделял моих опасений.
– Ну и что же? – возразил он. – Конечно, не найдем. Будем идти вверх, пока тропинка не выведет нас на вершину, там отдохнем, встретим рассвет. Тебе не приходилось ночевать в горах?
Я отрицательно покачала головой. Юрий Николаевич скорее угадал мой жест, чем увидел его, так было темно вокруг – ни одной звезды.
– А мне приходилось. Сколько раз в детстве отправлялся я один в «кругосветное» путешествие по берегам озера Тургояк – это путешествие занимало около трех суток. Я ночевал в лесу, разводил костер, собирал ягоды. Домой приходил усталый, распухший от комариных укусов (один раз даже клещей набрался!), но такой счастливый… И мама никогда не бранила меня, а всегда поощряла эти походы, хотя было-то мне тогда лет десять-двенадцать. Как я был благодарен ей за это во время гражданской войны. Мне пришлось воевать в уральских лесах, и я чувствовал себя в них, как дома. В общем, ты не тревожься, ночь мы проведем превосходно.
– Вот уж о чем я никогда не тревожусь…
Он обнял меня.
– Жаль, что нет спичек, – сказал Юрий Николаевич. – Мы бы сейчас разожгли костер…
Я споткнулась не то о камень, не то о корень, и он взял меня под руку.
Тропинка забирала всё круче вверх.
Что-то круглое – мне показалось, что круглый камень, – лежало на дороге, я толкнула его ногой, и он легко, со звоном откатился.
– Каска, – сказал Юрий Николаевич, – солдатская каска.
Здесь шли бои. Кто он, этот человек, погибший здесь? Рязанский крестьянин, впервые увидевший горы, или интеллигент-ополченец, который ушел воевать в тапочках и с томиком Блока в кармане?
– А может быть, мой школьный товарищ…
Мы поднимались всё выше и выше. Кустарник раздвинулся, и перед нами открылась круглая, как лысина, лужайка. Здесь было немного светлее. Внизу, у наших ног, уютно примостившись среди гор, лежал Пятигорск, и мы на какое-то мгновение почувствовали себя завоевателями. Усевшись на большом, еще хранившем дневное тепло камне, мы смотрели, как огней становилось всё меньше и меньше, город словно закрывал глаза и засыпал.
Откуда-то налетел ветер, сначала легкий и влажный. Потом он стал дуть резче, порывами, облака засуетились, побежали, и вот уже блеснула первая промытая звезда. Только легкая прозрачная дымка застилала всё вокруг, но вот и она исчезла, и нам открылось небо – темное, тяжелое, низкое.
Ветер, словно совершив свое дело, упал. Всё замерло в природе, и в душе что-то замерло – хотелось молчать. И мы молчали. А потом ужинали, пили кислое вино и разговаривали.
Мы говорили о чистоте и правде в любви, о верности в дружбе, может быть, потому, что перед этим весь день говорили о Лермонтове.
– Определение гения всегда математически точно, – сказал Юрий Николаевич. – Лермонтов пишет: «…друзей клевета ядовитая»… Друг, предавший тебя один раз, при первом же неблагоприятном стечении обстоятельств обязательно предаст еще и еще раз. Потому ни в дружбе, ни в любви невозможны возвращения… Всякое у меня в жизни случалось, – продолжал он. – Бывало, что я переставал любить женщину, а бывало, что меня переставали любить. Обидно? Конечно. Больно, трудно. Но ведь любовь, как вода, ушла, и не вернешь. Всё, что вчера доставляло радость, сегодня вызывает раздражение. Уходит любовь, и это равносильно смерти любимого существа. А жить рядом с покойником невозможно… Впрочем, я своего мнения никому не навязываю. А ты как думаешь?
– Если разлюбишь, уходи немедленно! – негромко сказала я.
– Да, я знаю, что семейных сцен и выяснений отношений у нас никогда не будет…
Небо стало светлеть. Солнце вылезало откуда-то сбоку. В долинах еще спала ночная мгла, в Пятигорске снова стали вспыхивать редкие огни, по-рассветному робкие и зыбкие. Снежные вершины Эльбруса уже розовели, всё четче прорисовывались на бледно-желтом небе. Вдруг, в какое-то мгновенье, вся цепь Кавказского хребта оказалась залитой оранжевым светом. Взошло солнце. Это было так неожиданно и прекрасно, что мы невольно поднялись с земли и огляделись. Камни были влажные, точно вспотевшие, на листьях кустарников блестела роса, земля курилась легким дымком. Далеко на востоке проступила отстраненная и розовая «грань алмаза» – снежная вершина Казбека.
– Как четко видно, – сказал Юрий Николаевич. – А ведь отсюда до Казбека почти двести километров! А вон там Кабардинские горы: Дых-тау, Коштан-тау, Тихтен-тау. И кабардинские реки: Баксан, Чегем, Веселоречье…
3
