Осмотрел себя. Видок тоже зверский. Кольчуга, пояс и всё, что на нём было – красно-бурого цвета. Хорошо, что кафтан перед боем скинул, а то пришлось бы выбрасывать, кровь из ткани очень плохо выстирывается. И тут я почувствовал Запах! Смесь из вони рассечённых кишок, парной крови, мочи, страха и боли. Запах Смерти. Едва не стошнило. Удержался от «блевонтина» неимоверным усилием. Оглядел поле боя. Как таковое, сражение закончилось. Мои индейцы вязали уцелевших чужих. Победители добивали раненых врагов. Ладно, без меня управятся. С трудом проглотив подступивший к горлу комок, побрёл обратно к нашему лагерю, стараясь идти, не наступая на густо лежащие человеческие тела и их части. Шёл и выглядывал, не лежит ли где мой стрелец, но не увидел. Тела воинов ава-гуарани встречались, но редко.
– Маркел, – позвал я дарёного холопа. – Узнай, все ли наши живы.
– Сделаю, воевода.
Я добрёл до холмов. Перед позициями берсо трупы были навалены в несколько слоёв, образуя непроходимый вал. Картечь в упор по плотной толпе бездоспешных. Меня стало тихонько потряхивать: адреналин уходил из крови, кураж и угар боя выветривался, и приходило осознание содеянного. Какие люди всё же звери! Хотя звери, выясняя отношения между собой, стараются не травмировать соперника. Только у людей любимое занятие – резать себе подобных! Что в шестнадцатом, что в двадцать первом веке. А к этой мясорубке я руку приложил. Жили себе люди…
Стоп! Не раскисать, а то точно с ума спрыгну! У меня есть кувшинчик дядькиного самогона, для дезинфекции ран брал. Сейчас он мне как раз и пригодится, душевную рану надо залить. Но сначала своих стрельцов дождусь, кто жив остался.
Обошёл по большой дуге вал из трупов и обнаружил троих стрельцов. Сердце ёкнуло, когда увидел их окровавленные тела, лежащие возле пушек. Ускорил движение и с радостью увидел, что все трое живы и смотрят на меня. И даже улыбаются! Рядом Жан-Поль и Петруха суетятся. У меня слёзы навернулись. Быстро отвернулся, чтобы их никто не заметил. Я ведь Морпех Воевода, Великий и Ужасный по версии ава-гуарани! Смахнул рукавом слезу, добавив на лицо кармина. Сел на землю рядом с ранеными, уставшими от битвы воинами. Опёрся спиной о столбик с закреплённой на его вершине одной из так выручивших нас пушечек. Чес-слово, я в них влюблён! Мал золотник, да дорог. Ох, ну где же остальные мои соплеменники? Вытащил из-за пояса пистолеты. Оба разряжены. В кого и когда из них стрелял – не помню. Обтёр руки о чудом сохранивший зелёную чистоту кустик травы. Ей же кое-как обтёр пистолеты, но бросил это занятие и сунул их в перевязь. Вспомнил, что ружьё тоже разряжено. Попробовал снять его, не вставая, но не получилось. А, ладно, потом. Пошарил по поясу. Сабля в ножнах, а косаря нет. И в ком остался – не помню. Стянул с головы шлем. Стало больно. А-а, вот где собака порылась! В шлеме впуклость, на голове выпуклость. Каждому своё. А вот ложка в чехле и калебас на поясе уцелели. Отвязал сосуд из тыквы, краем сознания удивившись его лёгкости, выдернул пробку, а воды-то и нет! В руке только верхняя часть, а донышко отсутствует. Отбросил посудину в сторону, облизнул пересохшие губы. Почувствовал солоноватый вкус чужой крови. Ну и плевать, хоть плевать и нечем. Ядовитых людей не бывает. Хотя знающие люди утверждают, что плевок тёщи ядовит. Но то плевок, а не кровь. Да и тёщ с дубинами я на поле не заметил. А интересно, у меня тёща какая? Вождь так нас и не познакомил. С дочерью – да, а с её мамой – нет. Или и у них эта родственница не в чести? В смысле тёща, а не мама.
Да где же ребята мои! Мочи уже нет ждать! Хоть бы живы были, Господи! Не оставь мою молитву без внимания! Сделай так, чтобы все мои стрельцы живы были. Я ведь знаю, Ты это можешь, Господи!!!
Подбежавший француз сунул мне в руки калебас с водой, к которому я с жадностью и припал.
– Воевода! – До меня донёсся чей-то крик. – Воевода, живой!
Я вскочил, оттолкнув Жан-Пьера, вытиравшего мне лицо холстинкой. По полю шли мои стрельцы. Кто своими ногами, а кто, опираясь на плечо товарища. Быстро пересчитал соплеменников. Все были в наличии. ВСЕ БЫЛИ ЖИВЫ!!! От такой радости у меня даже голова закружилась. Спасибо, Господи! Услышал Ты мою молитву!
Наконец стрельцы доковыляли до меня, расселись на земле. Француз кинулся осматривать и перевязывать раненых. Маркел быстро сбегал до дерева, под которым мы сложили своё имущество, и принёс кувшин с самогоном, большой калебас с водой и деревянную чашку. По очереди, начиная с меня, выпили. Занюхали кусочками зачерствевшей лепёшки. Молча посидели. Повторили. Что-то ни в одном глазу! Выдохлась, наверное, дядькина самогонка. Подошёл и скромно встал в сторонке вождь ава-гуарани Матаохо Семпе. Махнул ему рукой, указал на место рядом. Тот сел напротив на корточки. Получил из моих рук кусок лепёшки и принялся жевать, запивая водой.
– Говори, вождь, – усталым голосом произнёс я. – Сколько воинов у тебя осталось?
