– Погоди, француз, я говорить буду. Переводи, боярин!
Я и перевёл! Несчастный Жан и не менее несчастный Пьер, оба вместе и по отдельности, то бледнея от страха, то розовея от радости, получили качественную мотивацию на дальнейшую жизнь. Чтобы были они всегда вместе и не расстались друг с другом из-за одного на двоих длинного языка. По любому случаю болтовни с кем либо, даже о погоде или природе. В общем, молчание – жизнь!
– А теперь выпей и подожди на палубе, – сказал князь, а я перевёл.
Жан-Пьер, часто кланяясь и задом открыв дверь, вышел. Князь посмотрел на меня:
– Что делать будем, Илья? Этот человек – носитель секрета чудовищной важности и глобального значения. Даже его знание о грузе золота на бригантине ничто по сравнению с остальным. Его или сразу надо убивать, или прятать так, чтоб о его существовании вообще никто не знал и никогда не узнал. Вот задачка-то! Француз один живой с бригантины остался?
– Нет, с ним ещё мальчонку лет десяти нашли, сын капитана того галеона. Но он вроде как не в себе и плох очень. На его глазах отца пираты убили и всех остальных. И его сильно били. Я его к отцу Михаилу отправил.
– Плохо. Но мы с детьми не воюем. Выживет, его счастье, не выживет, значит так у него на роду написано. Как Бог решит. А к французу надо видака приставить, для контроля поведения. Людям объясни, что француз – лекарь знающий, в разбоях не участвовал, потому и помилован мной. Но находится под надзором и испытанием, и общаться с ним запрещено.
– Согласен, Андрей Васильевич, а видака твоего я проинструктирую, хорошо?
– Хорошо. Петруха!
– Здесь я, княже!
– Воевода тебе что-то сказать хочет. Выслушаешь и в точности исполнишь!
Холоп коротко поклонился и повернулся ко мне. На его молодом веснушчатом лице появилось выражение внимания и сосредоточенности.
– Видел, кто сейчас отсюда вышел? – Кивок холопа. – Вот с ним теперь, пока плыть будем, ты всегда рядом быть должен. Куда он, туда и ты. И чтобы ни с кем он не общался. А лучше, чтобы вообще пореже на палубе появлялся. Относиться к этому человеку как к почётному пленнику, с уважением, но строго. Говорить с ним можешь, если по-французски разумеешь. Так что бди! Всё понял?
– Понял, воевода! Есть! – ответил Петруха и выскочил за дверь.
– Ты, что ли, научил «есть» говорить, – удивлённо произнёс князь.
– Нет, конечно. Просто подсмотрели, как я перед тобой машинально, по армейской привычке раза два-три так вытянулся, да слово, при этом произнесённое, запомнили. Вот и обезьянничают.
– Интересно, а как стрельцы к отданию чести и строевой подготовке отнесутся? – потеребил бороду князь.
– Ага, сено-солома, да ещё с песней: «зелёною весной, опять же под сосной»
– «С любимою Ванюша встречается», – продолжил князь, и мы дружно рассмеялись. На данном этапе небольшая часть большой проблемы под кодовым названием «Француз» решена, о дальнейшем будем решать не сейчас. Жизнь хороша, а хорошо жить мы будем!
– Да, кстати, что там за раздачу дворянств ты устроил? – спросил князь, налив в кубки вино и подав один мне. – Зело удивлён и даже растерян от твоей смелости.
– Получилось почти спонтанно, княже, но, думаю, поступил я по отношению к Пантелеймону правильно. Может, какие протокольные тонкости не смог соблюсти, не знаю я их! Но думал я не только о нём. Там, куда мы приплывём, у тебя, князь, в окружении должно быть много людей с дворянскими титулами, для солидности. Ведь из Испании в Новый свет едут только дворяне, простолюдинов мало, да и вывоз крестьян короной запрещён. А у тебя выходит, что только простолюдинов с собой и привёз, а дворян под тобой всего двое. По их меркам всё равно, что нет. Умаление твоего высокого статуса герцога получается.
– Мне работники и воины нужны, а не толпа бояр, родовитостью кичащихся, – произнёс князь. – Да и не поехали бы они со мной, им и на Руси хорошо.
– Вот и сделают доны вывод, – продолжил я, – что княжество у тебя маленькое, вассалов почти нет. Потому у местного общества и может возникнуть соблазн тебя всерьёз не воспринимать, как худородного. Хоть ты и родственник наместнику. И статус твоих детей, Аграфены да Василия, от этого может пострадать. Да и наместнику, я думаю, будет не очень понятно, почему у тебя столь малая свита из дворян. Испанцы принимают по одёжке, даже если под ней и нет больше ничего, кроме грязного тела. Они заносчивы, обуяны гордыней древности своих родов и фамилий, впрочем, как и на Руси. А тебе, княже, похвастаться нечем. Ты извини, что резковато с тобой разговариваю, не сочти за оскорбление, но я больше знаю о том, что потом будет. И хочу, чтобы если не устранить полностью, то хотя бы ослабить негатив, что нас ожидает со стороны по сути чужих нам во всех отношениях людей.
Пока я говорил, лицо князя становилось всё более хмурым, а потом и злым.
– Урона чести своей не допущу! Рука у меня саблю ещё крепко держит. А вот о свите соответствующей я действительно не озаботился. Тут ты прав. За делами да за сборами в дорогу дальнюю забыл, как в будущем говорить будут, о представительности. И что ты предлагаешь, холопов в дворяне записать?
