«Милостивый государь Владимир Александрович! — писал Семен Антонович. — Долгом считаю уведомить Вас, милостивый государь, что представление Русско-Балтийскому заводу денежной из казны помощи могло бы быть осуществлено не иначе, как в законодательном порядке. Между тем для меня представляется сомнительным, чтобы Государственная дума охотно согласилась на воспособление частных предприятий в форме прямых выдач из государственного казначейства. Я не могу, однако, не признать, что скорейшее насаждение производства в России автомобилей имеет весьма серьезное государственное значение. С этой точки зрения Русско-Балтийский завод заслуживает всяческой поддержки, которая может быть ему оказана каким-либо иным способом. Существенное в этом отношении значение могла бы иметь выдача заводу значительных правительственных заказов. Надлежит ожидать возникновения в недалеком будущем потребности в снабжении армии новыми автомобилями...
Прошу Вас, милостивый государь, принять уверения в совершенном моем почтении и искренней преданности.
Коковцов».
Милостивый государь Владимир Александрович возмутился:
— Сколько можно! — сказал он. И еще сказал: — Черт возьми, трах, бах, бах, бах! Пошел он... Потребность, видите ли, у него возникает!
Сухомлинов покрутил в воздухе пером, написал на полях энергичным почерком: «Потребность, конечно, возникает, и надо надеяться, что министерство финансов нам не откажет в кредите на это». Выругался и дописал там же: «В канцелярию».
На этом элегантная переписка двух сановников закончилась, а «руссо-балтик» прибыл в Авиньон.
Там на контрольном пункте Нагель и Михайлов узнали, что капитан фон Эсмарх сидит на хвосте. От усталости они валились с ног и внешне никак не отреагировали на это сообщение. Спортивный комиссар предложил Нагелю глазных капель, тот отказался, попросил тертой моркови. И когда принесли с умилением «ох уж, эти автомобилисты», налепил себе на глаза морковный компресс, объяснив, что есть в России такое народное средство.
Спали четыре часа и выехали в ночь, освещая дорогу тремя ацетиленовыми фонарями.
Ветер хлопал брезентовым тентом, они неслись по пустынным улицам, белым светом зажигая стекла в окнах авиньонских домов. Город спал, только гул их мотора нарушал ночную тишину, но им слышался за спиной ритм другого двигателя — 6 цилиндров, 35 тормозных сил, — следом шел эсмарховский «дюркопп», и железный капитан ногой в жесткой краге давил на акселератор.
Бесцветная, без запаха, в высшей степени ядовитая окись углерода стекает из выхлопных труб.
Их триста миллионов. Много? Мало? Неизвестно, сколько добавиться еще. Через год. Через два...
Гудят автомобильные моторы, и в повседневном этом реве, на который уж и внимания никто не обращает, не слышно надсадного человеческого кашля. Человек мчится по дорогам и выхаркивает кровавые свои легкие. Привалившись к обочине, он глотает сердечные пилюли, и снова гудящий поток подхватывает его, как перышко, и он несется, чтобы не потерять времени, догнать, не отстать, успеть...
Когда-то Игорю казалось, что для уменьшения в выхлопе окиси углерода достаточно придумать какое-то более эффективное приспособление для смеси бензин—воздух. Но все, что способствует уменьшению окиси углерода, влечет за собой увеличение выброса окислов азота, а это тоже не мармелад. Он упрямо поджимает губы, и в глазах его строгость. Выбора нет.
Проблема чистого выхлопа завернулась в неразрешимое кольцо, и неизвестно еще, не знаем мы, какие потребуются для решения компромиссы.
Манучер считает, что надо сажать сады. Чтоб деревья стояли по обочинам всех дорог общесоюзного, республиканского, областного значения. Чтоб, значит, чистый воздух шел со всех сторон в открытые окна. Озон. К тому же это и эстетически очень симпатично.
Игорь пробовал доказывать Манучеру, что все не так просто, но Манучер никак не хочет понять, что деревья кислорода не добавляют. За всю свою долгую жизнь любое произрастание, и дерево тоже, дает столько кислорода, сколько потом потребует на свою кремацию. Гореть ли оно будет в печке, в костре ли или гнить под грудой прошлогодних листьев. Баланс точный. Умирающая древесина пожирает весь тот кислород, который дает живая. Зеленый друг не такой уж бескорыстный добряк.
Человечество живет в долг. Человек транжирит то, что природа создавала тысячелетиями, складывая молекулу к молекуле, песчинку к песчинке, как монетку к монетке. Всегда ли мы помним об этом?..
За последние сто лет человечество в рьяном инженерном восторге сожгло больше кислорода, чем предки наши и предки наших предков — за миллион! Костры жгли, факелы палили, сжигали города и еретиков сжигали, и все это как вздох один. То ли дело триста миллионов выхлопных труб!
Как-то одна знакомая сказала Игорю: «Тебе многое дано, Игорек, но ты ничего не свершишь. В тебе нет упорства». Это было на катке. На Патриарших прудах. Игорь писал ей стихи.
