— Да. Это так, — продолжал ротмистр. — Мы этих псов замечаем. Карманы их германскими да японскими деньгами набиты. Мильонами! А к тебе такой вопрос, не в службу, в дружбу, прямо-таки. Вот хозяин твой, доктор. Ездит по всей Москве. Большую практику имеет. Разные люди. Мы тебе верим, поприсмотри, кто чем дышит. Надо. Какие разговоры ведут? О чем? И задание тебе: все, что, понимаешь, заметишь предосудительное, докладывай вот ему. А он уж мне. Что особо интересное, запиши.
— Мы, ваше высокородие, деревенские. Мы к письменным выражениям особо не приученные!
— Особо и не нужно. Ты ведь в деревню письма пишешь?
— Так то в деревню.
— Разницы не вижу. Нам приветов не надо, нам отпиши, к кому барин ездил, какие вели разговоры...
— К их превосходительству генералу Ипатьеву заезжали. Могу написать, о чем говорили.
— Забавно. Но это... лучше не надо.
— К полковнику Галактионову, вашего же ведомства офицер. К нему. Могу описать. А если что в другой раз акустически не донесется, его и переспрошу. Он же понимает службу.
Ротмистр взглянул на Кузяева: не дурак ли? Чего несет? Но тут Петр Платонович понял, что надо валять Ваньку, иначе бед не оберешься. Еще с флотской службы было ему известно, что больше всего начальство опасается не дураков даже, а вот таких слишком услужливых дураков.
— Нас эти господа не интересуют.
— Ну, вот городской голова. Еще там член Государственной думы...
— Ладно, — сказал ротмистр устало. — Можешь быть свободен. — Иди. Но все, о чем мы говорили, есть тайна. Откроешь — в Сибирь пойдешь.
— Ну, так это нам ясно. А как же...
— Можешь быть свободен!
— Рад стараться, ваше высокородие!
Кузяев повернулся налево кругом, и, поскольку была инерция, так он в роль старательного служаки вошел, что до двери, сколько там, шага три было, отчеканил строевым ать-два, рады стараться! Все остались довольны.
Петра Платоновича подмывало рассказать обо всем доктору, но он сдерживался до поры. А братьев сразу же поставил в известность, чтоб при дворнике языков не распускали.
— Ну и паскуда!
— Дракон!
— От ить пакостник-то, — возмущался Михаил Егорович, — от ить хнида... через таких люди страдают... нашел, значит, кого в компанию брать... рублики лишние... Кузяевы, они это не одобряют! Не было средь нас фискалов... — И пообещал, выпив свой стакан: — Я его, братцы, поучу. Поучу...
Зная отходчивый характер брата, Петр Платонович ничего на это не сказал, а Михаил Егорович расхрабрился не на шутку и, выйдя во двор, начал придираться к дворнику, имея явное намерение поколотить. Он и посматривал на Федулкова оценивающе, и так подходил, чтобы сразу было с руки, но дворник был вежлив и даже ласков. Улыбался. Тогда Михаилу Егоровичу пришел на ум совершенно безошибочный план. Он вышел за ворота и сделал вид, что собирается ломать забор.
— Прекрати, — зашипел дворник. — Э-э...
Но Михаил Егорович, имея намерение, тех слов не слушал.
— Ребяты! — крикнул Федулков. — Ребяты, уберите его... — И тут же смолк, сбитый с ног. Рука у маляра была крепкая. Он поднял дворника, отряхнул, взял за грудки и двинул еще раз. Дворник влетел в ворота, рухнул мешком.
— О!
Михаил Егорович еще слегка его поучил и, очень собой довольный, вернулся к братьям.
— Нашел, с кем связываться! — рассердился Петр Платонович. — Старику морду набил, эка заслуга... — И утром чуть свет наведался в дворницкую.
Федулков лежал на лавке, накрывшись тулупом, стонал: «Я ему покажу... Попляшет, гад! В Бутырки пойдет... Сгною...»
— Лежи. И забудь. Он, если что, своим фабричным свистнет, набегут с Шаболовки и прирежут, — пригрозил Петр Платонович. — Им это просто. Лучше помалкивай.
Дворник так и сделал. Что же касается доктора, то все-таки пришлось ему открыть глаза, и вот в связи с какими обстоятельствами.
23 января 1912 года автомобиль «руссо-балтик» модели С-24/40, пройдя расстояние в 3 257 километров, первым финишировал в Монте-Карло, опередив 87 своих соперников.
Андрею Платоновичу Нагелю был вручен «Первый приз маршрутов», награда за самый длинный путь, пройденный без штрафных очков. Князь Луи вручил русскому экипажу бронзовую скульптуру работы Вольтона и еще севрскую вазу удивительной красоты, которую Нагель пообещал выставить в витрине Императорского петербургского автоклуба. Триумф был полный.
— Ничего подобного! — размахивая газетой, басил доктор Василий Васильевич. — Никто, ни один человек, искушенный в автомобильных вопросах, предсказать этого не мог! Но эта победа не даст желаемых результатов! Попомните мои слова, господин Мансуров.
Почему? — возражал его собеседник, высокий человек, приехавший к доктору на мотоциклетке.
— Эта победа не организована правительством. Ни государь, ни иже с ним не имеют к ней ровно никакого касательства. А у нас празднуются только те достижения, кои благословлены свыше.
— Нет, но... — пытался вставить слово высокий, и ему это не удавалось.
