Однажды в автобусе по пути на завод Игорю нестерпимо захотелось стать лауреатом Государственной премии, чтоб в газетах был помещен его портрет и чтоб она увидела его и прочитала о нем. Девочка с косичками, торчащими из-под вязаного капора, а не та усталая женщина в белом халате под пальто, которую он встретил однажды. И узнал. И она его узнала. И не поздоровались они.
Игорь забыл ту встречу. Он помнил каток на Патриарших, снег под фонарями, музыку из двух динамиков над раздевалкой. Бодрую лирику тех лет. Бодрые песни. «Ходили мы походами в далекие края...» И горькую обиду за те слова помнил. «Разве во мне нет упорства? Во мне есть упорство! Я докажу!» Ничего не кончилось! Звенят коньки, ветер обжигает щеки, гремит музыка. Наверху проносятся машины, горят фонари, искрит трамвай... И рядом, не где-то за тридевять земель, в Москве же, горит в ночи окнами своих корпусов Московский автомобильный. В газетах печатают трудовые рапорты автозаводцев, Игорь помнит колонну новых машин в день празднования 800-летия Москвы, и как они с отцом ходили на просмотр нового кинофильма «Сказание о земле сибирской» во Дворец культуры ЗИСа — помнит. Он хотел работать на этом заводе, как отец, но не знал, есть ли у него упорство или нет.
Автобус, гремя изношенной трансмиссией, выворачивал на Автозаводскую. Игорь стоял на задней площадке, одной рукой держался за поручень, в другой — раскрытая газета, и надо было, чтоб на первой странице в газете был его портрет. Его фотография.
Она узнает, крикнет: «Мама, смотри это Игорь!» — и будет читать о нем, забравшись с ногами на диван, та девочка, и жалеть о своих жестоких словах будет. Пусть все начнется снова! Я остановлю время! Я, я, я... Для нее. Из-за тех ее слов, из-за музыки на катке, снега под фонарями и мчащихся мимо цветных теней...
— Вы сходите на следующей? — спросили его.
— Следующая?
— Первая проходная.
— Да конечно, схожу...
Был холодный январский день. Дворник Федулков колол дрова, чертыхался.
В тот день других поездок не предвиделось. Петр Платонович спустил из радиатора воду, смешанную со спиртом. Подошел к Федулкову, предложил:
— Давай топор. Поразмахнусь хоть... Значительное понижение температуры.
— Не, — сказал дворник, вцепившись в топорище, — вам нельзя. Вы шофер, науки учили, мы понимаем...
— Ты чего «завыкал»? Я не генерал.
— Еще, может быть, и будете, Петр Платоныч. Генерал не генерал, а, говорят, царя полковник возит.
— Так то ж царя! Давай топор.
— Не дам.
На следующий день, отпирая ворота, дворник вытянулся во фрунт, взял метлу по-ефрейторски на караул и все без смеха. Вечером он долго стучал на пороге валенками, стряхивая снег, и войдя, стянул шапку, сказал:
— Петр Платонович, хочу я вас с одним человеком познакомить.
И точно, дня через три явился господин в длинном черном пальто, в шляпе, в белом бумажном кашне, сел как дома, шляпу кинул на кровать.
— Здравствуй, Петр.
— Здравия вам, извините, не знаю имени, отчества...
— Это не важно. Вот какое будет у меня к тебе дельце, Кузяев... Рядом никого нет? И хорошо. Значит, поскольку ты всегда был верный слуга престолу и отечеству, георгиевский кавалер, то поймешь, полагаю... — гость открыл в улыбке прокуренные зубы, — есть интересы государственные. Надо потолковать.
— Времени нет.
— Найдешь. Бед будет много иначе. Вот полагаю... Сегодня какое число? Двадцатое? Значит, завтра, чего нам откладывать, подгребай в низок к Титову. Ровно к двум часам пополудни. Хозяина твоего не будет, уехал. Вот и потолкуем. Или деньги тебе не нужны? — Сощурился доверительно. — Ведь нужны ж? Хозяйство, одно-другое, только давай.
— У меня дела.
— Отложи.
И кто такой, чтоб так мне приказывать, терзался Петр Платонович, когда господин ушел. И все знает, и про Георгиев, и про то, что доктора не будет. Чего они с Федулковым затеяли? Не иначе «морса» хотят со двора свезти, а деньги разделить.
Федулков ходил надутый, молча, и Петр Платонович никаких вопросов ему не задал. В полвторого на следующий день сунул в голенище железяку приличных размеров — бей не глядя, не промахнешься — и отправился на Трубу в низок, где, помнится, гулял он как-то с братьями.
Половой принес пару чаю. Гостей почти не было, и того господина не видно. Петр Платонович схлебывал чай из блюдца, посматривал по сторонам. Подлетел хозяин.
— Прошу со мной пойдемте.
— Сколько тут с меня-то?
— Ой, ладно! Ждут вас. Потом, потом...
Хозяин провел в маленькую комнатку за биллиардный зал. Там сидели двое. Тот самый, что приходил, и еще один, весь наглухо застегнутый.
— Садись, Петр, господин ротмистр будет с тобой беседовать.
— Здравия желаем!
— Здравствуй, садись. Понимаешь, откуда мы?
— Никак нет, ваше высокородие!
Ротмистр расстегнул пальто, покрутил шеей, туда, сюда, чтоб видно было обитый серебром воротник жандармского мундира.
— Так вот. Решили мы тут помощи твоей просить. Помоги. Враги мутят Россию. Хотят причинить ей беды. Смотри, что кругом? Все чужим трудом хотят жить. Почитания начальства нет. Им что генерал, что... георгиевский кавалер, им никакого уважения!
— Извести хотят Россию, — поддакнул зубастый.
