И СМС от парней в те дни, когда наша группа должна была быть на боевых задачах. Я научилась тогда отключать телефон на ночь, просто уводя его в авиарежим. Любые, даже самые паршивые, новости воспринимаются легче по утрам. На свежую голову.
Хотя свежей в первый год СВО моя голова была так редко, что эти дни даже не откладывались в памяти. Зато ощущение приговоренного к казни и уже идущего к своей гильотине не покидало. И все это смешивалось с абсолютной уверенностью, даже верой. Верой в то, что все идет как надо, в то, что по ней дается. В то, что все будет так, как должно быть. И никак иначе.
Делай что должен и будь что будет. Банальности, цитаты, истины — все обретает новое звучание, когда прожито, пройдено и пропущено через мелкое сито собственного опыта.
Утром позвонил Медик. В тот момент после ранения он ждал в госпитале Северодвинска свою операцию.
— Привет, Лен! Как там пацаны? Как командир?
— Ушли вытаскивать парней.
— …… ть, …… ец!!! Там же верная смерть!
— САША!!! НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ!!!
— Все, все, молчу. Ну там же …!!!
Опускаюсь на диван. Ноги ватные, голова как будто под водой. Звуки доносятся как по какой-то гулкой трубе. Ничего не понимаю. Ничего не хочу понимать. Два полярных взаимоисключающих чувства — страх и вера. Какое победит?
Мы будем говорить с ним весь этот долгий субботний день. Пятница. Суббота. Я буду сидеть на диване, прижимая к груди подаренный рюкзак, и запрещать себе плакать. Категорически. Это словно договор со Вселенной: пока я не плачу, все хорошо, все живы, и вера побеждает все страхи. Но как только я дам волю слезам, я проиграла. Пытаюсь вспомнить хоть какие-то молитвы, понимая всю бессмысленность повторения слов, в смысл которых я не верю: есть Отче наш, есть «И да будет воля Твоя». И это единственная молитва. Вспоминаю какие-то практики, техники. Пытаюсь заняться хоть чем-то. Чат, канал. Но там веселые люди ведут диалоги на легком языке. У них нет моих проблем. Их близкий человек не ползет сейчас по открытому полю у Белогоровки под «птицей» противника и риском быть уничтоженным сбросом. У них не отсутствует связь уже сутки, хотя он сказал, что сработают в ночь и выйдут утром. Им не нужно коченеть от страха, когда на экране телефона отражается незнакомый номер. У них нет настоящей войны. Их война в телевизоре, телеграм-каналах, на страницах газет. Я не могу быть сейчас там, с ними. Но посты надо выкладывать. Иначе кто-то неминуемо задаст вопрос: а где Командир? И мое самообладание затрещит по швам.
Что-то пишу. Что-то выкладываю. Подпись «Ваш Снайпер». В голове мысли никак не хотят уйти в другое русло.
Беру его рюкзак. Подарил в нашу первую встречу в Луганске.
— Пусть у тебя будет что-то от меня, на память.
— Но мне не нужны никакие напоминания. Все закончится, ты вернешься. А рюкзак тебе пригодится.
— У меня другой есть, побольше. Бери. Я же вижу, он тебе нравится. И шевроны на нем все мои.
Прижимаю его к груди. Так мы с рюкзаком просидим еще два дня. Будет звонить Медик. В конце концов он напишет «штабной крысе», как ласково называли свои Варзу, и тот скажет ему, что новостей нет никаких. А значит, подытожит Медик, все хорошо, ведь если бы было плохо, новости бы точно были. Хотя бы о том, что отправляют эвакуационную бригаду.
Происходи эти события не на исходе третьего месяца, а, например, сейчас, когда за спиной два года «персонального» СВО, подобный расклад не только не принес бы мне спокойствия, он бы меня окончательно затащил в панику. Но тогда я еще верила волшебной силе штабного слова.
На третий день позвонил Бронелоб. Звонок прошел и оборвался. Связь исчезла. Телефон тупым электронным голосом рассказывал: «Абонент вне зоны действия». У меня тряслись руки. То ли от нервов, то ли от принимаемых на ночь ведер Новопассита, нотты, валерьянки и прочего растительного успокоительного. Без них я не засыпала совсем. С ними хотя бы урывками удавалось поспать.
Я набрала Медику.
— Саш, я боюсь, что это может значить? Он же там у них водителем…
— Я сам не знаю. Надо дозвониться.
— Напиши еще раз Варзе?
Приходит СМС от Брони:
«Что там с Кузей???!!!»
Ноги подгибаются.
«Какого черта ты меня пугаешь? Кузя в госпитале, что с Аидом, он вышел?!»
Ответ приходит не сразу.
«Вроде да, но я еще в штабе не был».
Связь снова пропадает. Третий день идет к концу.
Я буду ходить по дому все эти дни, забывая дышать и пропуская удары сердца. Я запрещу себе плакать: это будет признанием поражения. Буду сидеть часами, прижимая к груди подаренный рюкзак, который хранит запахи и память о Серебрянских лесах, и прислушиваться к себе: да или нет? И верить. Когда ничего, кроме веры, не останется — придет спокойствие. Все будет, как надо, все будет правильно. На этом построен мир и жизнь после того, как замолкают любые истории.
