Арбенина поет «на разрыв аорты». Я начинаю жалеть, что не курю. В некоторые моменты сигарета словно добавляет происходящему ощущение реальности. Которое все чаще ускользает. Набор кадров настолько эклектичен, что реши я написать сценарий, мне бы сказали: хорош выдумывать всякую чушь. Так не бывает. Но только так и бывает, если решил однажды не бояться жить.
Где-то сейчас вступает хор цикад в высокой траве на берегу респектабельной подмосковной реки, садится солнце за верхушки пушистых сосен, золотой час пробегается по черепичным крышам соседних домов, но это все там, далеко, за тысячу с лишним километров. А пока тут мы летим по пулеметной ленте дорог с холма на холм, солнце заходит за горизонт, и южная ночь наступает стремительно и неотвратимо. В зеркале наконец-то не отражается край телевизора и масксети — со всеми встретились, обняли десяток наших парней, отдали то, что поможет им легче переносить все тяготы лучшей в мире работы. Зато видны нежные розовые розы. Два часа назад на покрытой толстым слоем пыли разбомбленной заправке Техник выпрыгнул из «Урала» и аккуратно вынул букет.
— С Днем рождения, Ловец, дорогая! Гринго просил за него обнять, невыездной он у нас…
— Ох, — слезы как-то сами катятся по пыльным щекам, — ребята… дорогие, любимые!
Полчаса на разгрузку, поболтать, пацанам — выкурить сигарету.
— Как вы? Как там?
— Все отлично. Мы работаем!
Обнять и дальше. Это не последняя встреча на сегодня, зеленые мили разбиты на точки важных остановок. Нас с Катей, Лелика и то, что он везет, ждут нынче от Бахмута до Херсонщины.
В город, прошитый на сердце строчкой из войны и любви, пришла советская власть. Дороги идеальные настолько, что по памяти я не сразу ориентируюсь. Нет больше разбитых трамвайных путей через всю улицу Оборонную, никто не летит по встречке, хлопая масксетями на капоте. Я помню Луганск совсем другим. Еще точка, еще встреча, еще разгрузка. Народу на улицах нет, до комендантского часа осталось недолго. С этим в городах «за лентой», даже тыловых, все строго. Засветло к парням мы не успели, впереди еще сотня километров абсолютно новой дороги — и мы на сегодня все. Но их надо проехать. Летим. Подпеваем на ходу.
Разбитая автобусная остановка у поста раскрашена военными граффити, буквами ZOV и именем города, по которому скучали тут когда-то патрулирующие проезд добровольцы. Ждем наших встречающих уже минут 15. Подходят ребята с поста.
— Заблудились?
— Нет, ждем. За нами уже едут.
— А то приходите к нам. Время скоротаем, поболтаем постоим. Курите?
— Нет.
— Ну тогда просто постоим.
— Наши сказали — никуда не выходить из машины.
— Ну смотрите, — парни не настаивают, — если вдруг надо проводить вас, скажите. Шевроны у вас интересные… а есть лишний?
— Конечно, — выдаем шевроны Ловца. Ангела-хранителя пацанов «за лентой».
Это я себе его так придумала, и девочка с хитрым взглядом и сачком для бабочек, мой Ловец Человеков, моя самая любимая игрушка в этой фронтовой песочнице, живет вот уже полгода своей жизнью по всему фронту — от островов на Днепре до новой Курской дуги. В Бахмуте с ней ездят на эвакуацию фельшерские взводы, в Часовом Яре в атаку идут штурмы. Где-то под Авдеевкой артиллеристы рисуют ее на снарядах. Она на постах под Работино и в Донецке, у разведки, арты, штурмовиков, танкистов под Торецком, Купянском, в Белгороде, Льгове, Судже… И я точно знаю: все с ней вернутся домой. Я в это верю. И на том стою. Мои игрушки — это якоря.
Через пять минут после начала разговора к нам подруливает добротно обшитый броней «Патрик». Сухой и Боцман неторопливо и обстоятельно обнимают нас, а я загадываю желание между тезками. Оно на все времена одно. Прыгаем по машинам и едем в располагу. Нас встречают так, как будто это мы, такие долгожданные и любимые, вернулись с войны. Кормят, открыв столовую ради двоих ночных гостей. Комната уже приготовлена. На обшарпанных стенах — руны, на старых кроватях с жесткими пружинами — чистые новые спальники. Засидимся за полночь в комнате штабиста Мороза.
— Грин звонил?
— Конечно.
— Он и мне звонил. Сказал — вы приедете, чтобы я присмотрел, отправил дальше и все объяснил.
— Угу.
— Он очень переживает за тебя.
— Я знаю. Но это не была бы я, если бы он был спокоен. Расскажи мне о нем.
— Я его уже больше 20 лет знаю. Это мы тогда его трехсотого вынесли, в 2000-м. А потом случайно встретились в 2022-м. Двадцать два года… а я его сразу узнал в Херсоне. Память у меня на лица хорошая…
— Какой он человек?
— Хороший. Но закрытый очень. Слова в простоте не скажет. Секретный агент. Джеймс Бонд, блин!
— Точно подмечено.
— Я же ему сказал, когда ты мне тогда звонила…
— Что, например?
