- Знаешь, куда нас загнало? - спросил тот, с трудом сдерживая явно докучавший ему кашель и присев на край влажной постели. - Почти к самой Дании! Мы дальше от Карлскроны, чем десять дней назад. Еще двое суток такого шторма, и весь конвой лежал бы на берегу.
Он опять захлебнулся кашлем, а Грабинский перестал есть и бросил на него благодарный взгляд.
- Но мы же не возвращаемся в Гданьск? - обеспокоенно спросил он.
- Нет, - покачал головой Цирюльник. - Правда, шкиперы "Давида" и "Эммы" с удовольствием вернулись бы в Крулевец или в Эльблаг, но венгерский ротмистр отучил их от этого намерения, а вид наших расчехленных орудий довершил дело. Правда, осуждать их трудно, - продолжал он. - А тем более экипажи тех дырявых скорлупок, которые мы эскортируем. Они там все вымокли, как селедки. Я и сам забыл, что такое сухая одежда, и только сейчас почувствовал себя скорее человеком, чем угрем. Да, - вдруг вспомнил он, - я и твои вещи тоже высушил. Сейчас их принесут с камбуза.
Стефан усмехнулся.
- Спасибо, амиго. Ты меня опекаешь, как родной брат.
Тессари поморщился. У него слегка кружилась голова, но такой эффект он приписывал действию нескольких глотков рома, которыми его угостил корабельный кок.
- Не слишком расчувствуйся, - буркнул он. - У Абеля тоже был брат.
- Это верно! - рассмеялся Грабинский. - Только тот совсем иначе выказывал ему свои чувства. Значит идем прямо на Карлскрону? - переспросил он.
Цирюльник кивнул.
- Ветер - чистый фордевинд, с юго-востока. Даже когги делают под ним до пяти узлов! Если ничего не случится, послезавтра будем в Карлскроне.
Грабинский поел и, стянув мокрую робу, переоделся в сухую, ещё хранившую тепло печи, потом пригладил волосы и вместе с Тессари вышел на палубу.
Сухой морозный ветер дул от прусского побережья. На востоке засияли первые звезды, а на противоположной стороне горизонта опускавшийся багровый щит солнца опирался на стальной край моря, словно задержанный в своем вечном движении массивным и неподатливым запором. Но всего через минуту в той стороне широко растеклось пурпурное зарево, и огромный, тяжелый, наполовину уже посеревший диск начал вдавливаться в стальную плоскость и наконец целиком в неё погрузился, оставив за собой только угасающее зарево, которое с пурпура перешло в багрянец, а потом растаяло во тьме.
Все больше звезд загоралось в вышине, все гуще темнело небо между ними, пока откуда-то, из-за литовских и курляндских боров не вынырнула ослепительно белая луна, вознеслась ввысь и вырвала из темноты на море серебряные паруса шести кораблей, бросая черные колышущиеся тени на раскачивавшиеся палубы. Восточный бриз постепенно усиливался и в конце концов стал настолько резок, словно дул прямо из заледеневших полярных краев.
Тессари закашлялся и на этот раз долго не мог справиться с приступом болезненного удушья.
- Ты простудился, - заметил Грабинский. - Колет в груди?
Цирюльник легкомысленно взмахнул рукой.
- Немного, - прохрипел он. - Этот наш кок так мне подгадил. Напоил горячей водой с ромом и примешал туда какую-то горькую мерзость. У меня до сих пор дерет в глотке, словно проглотил горсть крапивы с песком, и потею как мышь, ведь он вынул из своего рундука толстенную шерстяную рубаху и велел мне надеть. Никогда в жизни ничего подобного я не носил - и вот результат! Сейчас сниму, пока не задохнулся. Наверно у меня в голове помутилось - нечего было слушать его дурацкие советы.
- Похоже, что в голове у тебя до сих пор не прояснилось, - сказал Грабинский, видя, что Тессари собирается выполнить свои намерения. Хрипишь ты, как упырь, которого щекочут пьяные ведьмы, но это не от рома и теплой рубахи. Ты болен; теперь мне пора тобой заняться. В наших краях с этим не шутят.
Тессари возмутился. Еще недоставало, чтобы с ним кто-то возился!
Но Стефан был суров и неумолим. Он зашел так далеко, что вынужден был напомнить о своей власти на "Зефире" и лично присмотрел за исполнением своих приказов. Вот таким образом Тессари - тоже впервые в жизни - был вынужден отлеживаться под слоем одеял, и причем не в боцманском кубрике, а в каюте шкипера на запасной койке, как джентльмен какой или вовсе сухопутная крыса, не имеющая ни малейшего понятия, как переносить холода и неудобства, как переломить болезненную усталость и собственную слабость, и как бороться со смертельной болезнью, не обременяя других хлопотами и не отнимая у них времени.
Он чувствовал себя униженным, задетым за живое, едва не оскорбленным. Поначалу пытался протестовать, но это ни к чему ни привело: сильнейшая горячка затуманила ему разум, казалось, голова вот-вот расколется, кровь стучала в висках, то пробирал озноб, то снова заливал пот, после которых он лишался сил, словно осенняя муха.
