— Не об этом, мама, речь.
Он сказал это сухо. Отвернулся и начал укладывать в полевую сумку бумаги. Перед ней стоял ее сын — младший... От того, что пустой левый рукав заправлен за пояс, он выглядел необыкновенно тонким, прямым. Но тонкое лицо уже не юношеское, зрелость и испытания сделали его мужественным. Сведенные брови — упрямая черта характера. Совсем недавно он прибегал с книжкой из школы, шумно хвалился матери своими успехами... А теперь? Ганна понимала — не стоит говорить.
По дороге запылила машина, потом скрылась за придорожными кустами, и все закачалось на выгоне.
— Харченко едет! Капитан!
Детвора окружила машину, и, вылезая из нее, Харченко поздоровался с малышами. Вслед за секретарем вышли еще двое — тот самый, который приезжал когда-то, и пожилой, лысый мужчина в запыленном пиджаке. Он говорил инструктору райкома:
— Необыкновенно хорошие посевы... Вы видели, какое просо? Тут люди поработали на славу.
— До войны Зеленый Луг был лучшим колхозом, — говорил на ходу Харченко. — Возрождается колхоз, возрождаются и традиции. А, вот и секретарь! — Он поздоровался с Красуцким. — А где голова?
— На строительстве.
Харченко обратился к лысому:
— Посмотрим.
Они осмотрели все: и амбар, и ферму, и конюшню, посидели возле мельницы, побывали на строительстве избы-читальни. Харченко упрекнул Чернушевича, что потолок в избе-читальне низковат, предложил построить рядом летнюю сцену, поинтересовался, когда в последний раз была кинопередвижка. Он ходил по колхозу, знакомился с хозяйством, беседовал с людьми и видел, как хорошо и полнокровно живет трудовая семья.
— За все это вы молодцы! У вас есть все возможности, чтобы сделать решительный шаг к зажиточной жизни.
Чернушевич чувствовал, как горит все его тело. Секретарь хвалит, а про то молчит, неужели на собрании об этом поставит вопрос. Он уже сам был готов сказать, что протестует против постановления парторганизации — исключить. Однако Харченко предупредил. Сказав Красуцкому, чтобы собрали колхозников на беседу, он обнял Чернушевича за плечи и вывел из толпы людей, окружавших их.
— Ну, выкладывай, — сказал Харченко и опустился на траву.
Вся его фигура мирная, спокойная. Он с наслаждением лежит на траве. Ему приятно глядеть па зелено-голубую гладь реки. Воротник кителя расстегнут, в руках ветка. Чернушевич опустился рядом. Свертывая цигарку, порвал бумагу. Харченко угостил папиросой. Чернушевич не знал, с чего начинать, и Харченко догадался:
— Исключили? — Харченко кивнул. — Значит, правильно. Но ты скажи — недосмотрел или умышленно?
И тут Юрку прорвало: заспешил, чтобы все-все выложить, будто боясь, что добрый человек исчезнет, что перед ним встанет вдруг иной человек. Харченко не прерывал, порой обмахивался веткой, а потом сказал:
— Передоверил и попался. Так всегда бывает, когда человек теряет то, что большевики называют бдительностью. У тебя две ошибки, Чернушевич. Первая в том, что ты, фронтовик, солдат, решил: раз враг уничтожен на фроите, значит все в жизни изменилось, все противоречия исчезли, воцарилось согласие. Вторая в том, что, увлекшись одним, ты упустил все остальное. Мы хвалим тебя за то, что ты хорошо отстроился, что у вас не на бумаге, а на деле есть живое соревнование, что у вас растут кадры сельских коммунистов. Но ты забыл, что вокруг тебя люди и что благополучие этих людей — основа всего. Красуцкий правильно сформулировал, что ты обманул партию, государство... А скажи... Парторганизация знает, что не ты подписывал ряд сводок?
— Нет, товарищ капитан... Но вы представьте... какой тут враг, ведь это же мой тесть! Я его хорошо Знаю...
— Хорошо? Родня, значит... Интересно!
Потом, когда они шли на собрание, Харченко сказал:
— На райкоме я постараюсь тебя отстоять. Строгий выговор. Ты — фронтовик, ты исправишься. А вот председателем тебе оставаться не придется. Как?
— Тяжело смириться.
На собрании беседа шла о международном положении, о том, как выполняется послевоенная пятилетка. Харченко говорил живо, образно и уже скоро увлек своей беседой всех присутствующих. Внимательность людей заставила и приезжих — лысого толстяка и инструктора — прервать свою беседу. Они, сидя за столом под кленами, также увлеклись тем, о чем говорил секретарь райкома. Он умел подавать факты так, что и малограмотный Никифор и уполномоченный по заготовкам (это был лысый мужчина) с одинаковым вниманием слушали его. Речь секретаря была популярной и доходчивой, факты, которые он приводил, не чередовались один за другим, а группировались, объединялись в одно целое, и из-под этого целого, как из-под комочка земли, уже прорастали всходы, как итог сказанного.
И каждый, слушая Харченко, думал о том, что в большой, гигантской борьбе за мир, за могущество страны, за благополучие ее населения и он принимает посильпое участие, а многим бы хотелось, чтобы это участие было более активным.