После репетиции Симон сказал ей тихонько, когда никто их не слышал: «Офигеть, ты сегодня играла почти как дома». Ясно, что хотел ее приободрить – типа, видишь, как все хорошо, ты уже снова в форме, быстро освоилась, и уж теперь-то дело пойдет, только держись. Но Цвету его комплимент подкосил.
«Почти как дома! Почти как дома! – мысленно повторяла она. – Это значит, я тут стала играть не лучше, а хуже! А теперь кое-как подтянулась до прежнего уровня. Но я же не за этим сюда пришла! И весь этот ужас лютый почти целый месяц терпела не для того, чтобы всего лишь «как дома» играть!
Никогда не была особо чувствительна ни к критике, ни к похвалам – подумаешь, мало ли кто чего говорит, меня это не касается, может, человек не с той ноги нынче встал, или, наоборот, у него хорошее настроение, а я со своей трубой случайно попалась навстречу, вот и все».
Однако Симон сказал правду, которую Цвета и без него знала, но старательно от нее отмахивалась, надеялась, что просто себя накручивает, а на самом деле все совершенно не так. Но теперь, когда Симон ее похвалил, не получится отвертеться, придется знать: я здесь испортилась, сдулась, стала играть кое-как, вполсилы, и не потому что ленюсь, а потому что иначе не получается, только эти «полсилы» у меня тут и есть. Ай, да на самом деле гораздо меньше, какие «полсилы», в лучшем случае, треть, или четверть, одна десятая силы, или даже вообще ничего.
Пришла на Другую Сторону за каким-то невообразимым, невиданным вдохновением и была совершенно уверена: достаточно просто попасть в это жуткое место, не сбежать сразу, а остаться пожить, подышать здешним тяжелым воздухом, попить невкусной, слишком жесткой воды, побродить в серых сумерках среди грязных, исписанных беспомощной бранью стен, проваляться сотню часов без сна в неуютной выстуженной квартире, чтобы его обрести. Думала: я тут быстро стану даже круче Симона, оседлаю эту свинцовую тьму, пусть несет меня к новому страшному небу. А вышло, что вышло. То есть ровно наоборот.
При Симоне она, конечно, сдержалась, сохранила лицо, не стала ни спорить, ни обижаться, даже не съязвила в ответ, только плечами пожала: ну как скажешь, тебе со стороны должно быть видней. Но с этого момента была сама не своя. Хорошо хоть репетиция уже закончилась, если бы попыталась играть в таком состоянии, опозорилась бы навсегда. А так всего-то и оставалось – спрятать трубу в футляр, надеть пальто и сбежать.
Пока она собиралась, остальные решили пойти выпить пива. Цвета наотрез отказалась, хотя ребята позвали ее не формально, а искренне, от души. На Другой Стороне сердечные приглашения редкость, чужое настроение здесь мало кто чувствует, поэтому все постоянно вежливо врут и сами же верят – и себе, и другим. Многие даже не знают, что бывает как-то иначе, думают, это и есть настоящая крепкая дружба – когда никто никому особо не нужен, но все стараются друг друга не обижать.
Но сейчас ребята не врали, честно, по-настоящему звали с собой, Янка даже огорченно переспросила: «Точно-точно не можешь? Хоть на полчасика?» Это было очень приятно – ну, что Янка так сильно хочет, чтобы Цвета с ними пошла. Цвета и сама хотела, вернее, хотела бы захотеть посидеть с ними в баре, выпить пива, расслабиться, посмеяться и поболтать. Но какое уж тут «расслабиться», когда хочется только биться об стенку башкой и рыдать.
Крепко обняла Янку – плевать, что здесь так не принято, идите все к черту, захотела и обняла. Сказала: «Не серчай, самой ужасно обидно, но уже опаздываю на встречу. В следующий раз обязательно с вами пойду». И убежала от них натурально, как Золушка с бала, только обувь осталась при ней, поди потеряй туго зашнурованный высокий башмак. Но на бегу Цвета чувствовала, как ее невидимая карета превращается в тыкву, невидимый кучер – в дохлую крысу, а она сама – в жабу. В горько ревущую жабу с выпученными глазами и беспомощно перекошенным ртом.
То есть правда бежала по городу, прижимая футляр с трубой к животу, и ревела в голос, как последняя дура, как младенец в мокрых пеленках, захлебываясь и подвывая на потеху редким прохожим. И ничего не могла с этим сделать, даже звук прикрутить. Слишком долго не давала себе воли, сдерживалась, терпела – теперь непонятно, ради чего. В ней накопилось так много разочарования и обиды – на себя, на кого еще обижаться, – что система контроля сломалась. И теперь – так Цвете казалось – она вообще никогда не сможет успокоиться. Всю жизнь будет куда-то бежать, не разбирая дороги, и горько рыдать.
Удивительно, кстати, что не упала, потому что и так темнотища, фонари на Другой Стороне тусклые, экономные, не то что у нас, а из-за слез вообще ничего не видно. Тем не менее, романтическая пробежка в расстроенных чувствах завершилась не внезапно носом на тротуаре, а постепенно, сама по себе, потому что слезы закончились, и силы тоже закончились, а горе – конечно, нет.
