Успокоилась она так же внезапно, как перед этим перепугалась. Весь этот ужас только пересказывать долго, а на самом деле уместился максимум в пару секунд. Цвета настолько пришла в себя, что даже сойти с ума больше не боялась, только думала удивленно: боже, какие же глупости иногда в голову лезут! Все-таки у меня слишком буйное воображение. И нервы совсем не такие крепкие, как мне дома казалось. Теперь понятно, почему меня послали подальше, когда хотела завербоваться в Мосты. Граничная полиция хорошо разбирается в людях. А люди в себе, получается, нет.
«Тем более, надо что-нибудь выпить, – решила Цвета. – Чтобы весь этот бред окончательно и бесповоротно выветрился из головы».
Уселась на табурет за стойкой, бармен адресовал ей неприязненный кислый взгляд. «Ну да, – насмешливо подумала Цвета, – по вашим меркам я совсем не красотка, я уже в курсе. Ну и сами, дураки, виноваты, что видите только поверхность, форму и совсем не чувствуете внутреннего огня, который – главное в человеке. Мне-то все равно, я сюда не романы крутить пришла. Но вам же самим от этого хуже. Столько красоты упускаете! И ладно бы только одной красоты».
Но перевоспитание населения Другой Стороны или хотя бы отдельно взятого бармена совершенно точно не являлось ее задачей. Поэтому Цвета тоже скорчила кислую морду и заказала коктейль, не задумываясь, не выбирая, просто ткнув наугад в длинный список. Получила набитый колотым льдом стакан с, как ей сперва показалось на вкус, чистым апельсиновым соком. Но, справедливости ради, уже после второго глотка поняла, что ошиблась. От сока не расслабляются все мышцы разом, и не кружится голова. Это оказалось так неожиданно и приятно, что Цвета чуть не рухнула с табурета – хотела на спинку откинуться, а спинки-то и нет. Полезла в карман за сигаретами; она почти не курила, но под выпивку – самое то. Бармен заметил, как она чиркает зажигалкой, и сказал очень сухо, почти сердито: «В баре курить запрещено». Цвета смутилась и одновременно разозлилась – вечно я забываю, что здесь не только в кофейнях, но и в барах нельзя курить! На Другой Стороне столько нелепых, бессмысленных, унизительных правил, явно придуманных с единственной целью еще больше испортить людям и без того непростую здешнюю жизнь, что они просто не помещаются в нормальной человеческой голове.
Не извиняясь, спрятала зажигалку, допила залпом крепкий коктейль. Положила на стойку десятку, дождалась сдачи, просто из принципа, чтобы ни копейки этому кислому типу не оставлять, и вышла на улицу. «Хорошо посидела в баре! Отлично провела вечер! Нет слов, – мрачно думала Цвета, оглядываясь по сторонам в поисках какой-нибудь уличной скамейки, на худой конец, удобного подоконника или, чем черт не шутит, пня. – Если уж я в кои-то веки захотела покурить с комфортом, будьте уверены, покурю!»
Во дворе, окруженном кованой высокой оградой, увидела столы и стулья, сваленные в кучу и обмотанные цепями – видимо, летом это открытая веранда при баре, а теперь закончен сезон. «Ладно, договорились, это меня устроит!» – решила Цвета и, не раздумывая, полезла через забор.
Не сказать, что у Цветы была хорошая подготовка, в последний раз она лазала через заборы, когда училась в начальной школе, так что, по идее, могла сорваться, пораниться или порвать пальто. Но злость и коктейль сделали свое дело, Цвета легко перемахнула через ограду, не помешал даже футляр с трубой. Уселась там на груде скованных стульев – не сказать, что удобно устроилась, зато смешно – закурила и поняла, что жизнь наконец-то снова ей по-настоящему нравится. Не как дома привыкла, но все равно хорошо. Великое все-таки дело – мелкое хулиганство, нарушение глупых правил, попрание никому не нужных дурацких основ. Всего-то и нужно оказалось для счастья – без спроса вломиться в запертый двор.
Вдохнула полной грудью холодный осенний воздух, подумала: как хорошо! – но вместо того, чтобы улыбнуться, вдруг снова заплакала. От облегчения, от обиды, от внезапно открывшейся ей гармонии чужого враждебного мира, от клокочущего в крови коктейля, оттого, что рано или поздно придется выбираться из-за этой дурацкой ограды, а у нее уже вышел кураж, и оттого, что папа давным-давно умер, и ему не расскажешь, а значит, не расскажешь вообще никому, как однажды сидела пьяная ночью на Другой Стороне за решеткой, на скованных цепью стульях и одновременно на руинах собственной – ладно, предположим, не жизни, а всего лишь одной, но самой главной мечты.
– Эй, вы чего ревете? – спросил из темноты мужской голос.
– Потому что могу! – рявкнула Цвета и сама же первая рассмеялась сквозь слезы.
– Аргумент, – согласился голос. – Вы крутая. Я тоже так хочу.
Цвета опомниться не успела, как источник голоса, оказавшийся высоченным мужиком, одним прыжком перемахнул через кованую ограду, уселся рядом с ней на перевернутый стол и заплакал так горько, словно только что осиротел.
