Хотя, если разобраться, никакого особого горя не было. «Какое может быть горе, пока я жива и цела, и даже трубу не посеяла, – думала Цвета. – А значит, все поправимо. И это не пустые слова, а руководство к действию: раз поправимо, давай поправляй. Я же могу хоть сейчас уйти домой на свет Маяка. Говорят, это у всех получается, даже у совсем мелких детишек, которые нечаянно на Другую Сторону забрели. Специально учиться не надо, нечему тут учиться, просто идешь на синий свет Маяка и приходишь в дом, где сидит Тони Куртейн, смотритель, а оттуда уже через нормальную дверь на знакомую улицу, в настоящую жизнь… Жалко, что отсюда Маяк не видно, – думала Цвета. – У меня от него всегда камень падает с сердца. Хотя бы один из миллиона моих камней. Взобраться, что ли, на холм?»
Не поленилась, поднялась по ступенькам на вершину холма Тауро, откуда открывался прекрасный вид на здание за широкой рекой, сияющее синим светом. «Местные этот свет не видят, только мы. Поверить почти невозможно, свет ослепительно-яркий, но они и правда не видят, это неоднократно проверенный факт. На самом деле даже приятно так явно от них отличаться: мы волшебные люди, а местные – нет. Готова спорить, всем нашим приятно, просто об этом не принято говорить. Хотя все-таки непонятно, – думала Цвета, – как такое сияние можно не разглядеть? Яркое, холодное, победительное, невыносимое, как сама жизнь».
Многие этот оттенок синего терпеть не могут, а Цвете он всегда очень нравился – сам по себе, не из-за Маяка. Был период, когда она даже дома точно такими синими шторами окна в спальне завесила. Теперь, задним числом, можно сказать: «Как чувствовала, что однажды этот синий станет моим единственным утешением», – но по правде, ничего такого она не чувствовала, ей просто нравилось, проснувшись, смотреть, как через плотные ярко-синие шторы пробивается солнечный свет. Потом надоело, сняла. Хорошо хоть сразу не выбросила, как другие надоевшие вещи, а спрятала в шкаф. «Вот вернусь домой, снова эти синие шторы повешу, – пообещала себе Цвета. – Буду смотреть на них каждый день и думать: что бы я делала на этой дурацкой Другой Стороне без нашего Маяка? Точно бы чокнулась. А так… ну, тоже, конечно, вполне себе чокнулась. Но в меру. Держусь пока».
Подумала: а может, и правда плюнуть и просто пойти домой? Прямо сейчас, не откладывая. Труба со мной, а больше ничего и не надо. Ничего не хочу отсюда забирать. И одежду, в которой здесь ходила, дома сразу же выброшу, – решила Цвета. И с удивившей ее саму неприязнью покосилась на рукав ни в чем не повинного джинсового пальто.
«Не получилось у меня романа с Другой Стороной, – думала Цвета, стоя на вершине холма и глядя на синее пламя, полыхающее над рекой. – Интересно, а с чего я вообще решила, будто непременно получится? Из-за того, что Симон здесь крутую музыку стал писать? Ну так все люди разные, Симону Другая Сторона на пользу, а мне от нее один вред. Ошиблась, бывает. Все иногда ошибаются. Ну и зачем тут дальше сидеть? Чтобы Симон не расстраивался? Но это нелепо. Не умрет же он с горя. И даже концерт не отменит. У Симона все будет нормально и без меня».
По идее, ей должно было здорово полегчать. Когда сдаешься, признаешь, что ошиблась, и себя за это прощаешь, сразу становится легче. По крайней мере, так говорят, Цвета пока не пробовала. Никогда еще не сдавалась и не признавала ошибок. Как-то просто не надо было до сих пор.
В общем, считается, что должно полегчать, но Цвете не полегчало. Потому что она заранее знала, чем все это кончится. «Сейчас еще тут постою, – мрачно думала Цвета, – пожалею себя, и все равно никуда не пойду, потому что концерт в субботу, и я обещала Симону… то есть себе обещала его не подводить. Ну, сама дура, что тут скажешь. Но я – такая, – думала Цвета. – Если сбегу до концерта, это буду уже не я, а какая-то чужая противная неблагодарная безвольная тетка. Совсем не таких я ждала перемен!
Ладно, – сказала себе она. – Концерт в субботу, сегодня вторник. И этот паршивый вторник почти закончился. Значит, осталось всего-то четыре дня. А потом объясню Симону, что не рассчитала силы, поблагодарю, попрощаюсь по-человечески и уйду».
Вот теперь ей и правда стало гораздо легче. Потому что этот сценарий выглядел достоверным и вполне выносимым. «Четыре дня – это же действительно мало. Быстро пролетят. В ночь с субботы на воскресенье уже буду дома. В понедельник всех обзвоню и сразу впрягусь в работу, чем больше ее скопилось, тем лучше, все беды лечатся так. За это и выпьем», – весело подумала Цвета и поняла, что выпить сейчас действительно не помешало бы. Немного, под веселый дружеский разговор. Даже достала телефон, чтобы позвонить Симону, который сейчас где-то сидит с ребятами, спросить: «А хочешь, я к вам приду?» В самый последний момент передумала. Вспомнила, что морда зареванная. Сколько ни умывайся, глаза теперь еще долго будут красные и опухшие, все, чего доброго, станут расспрашивать, что случилось; в общем, не надо к ним в таком виде идти.
