– А мы успеем вообще до завтра? – нерешительно спросил Зоран. – До завтрашнего вечера? Открытие вроде бы в шесть часов…
– До завтра? – удивился помощник. – Еще чего не хватало! – и прежде, чем Зоран схватился за сердце, добавил: – Здесь возни максимум на пару часов. Помещение крошечное. И самое тягомотное за нас уже сделали, не придется в рамы вставлять. Хотя это трындец, конечно, а не рамы. Так нельзя. Половина эффекта насмарку. Будь моя воля, я бы просто приколотил бы ваши рисунки степлером к стенам. Чтобы необъятный простор и ничего священного. И лишнего – ничего.
– Ну так приколотите! – обрадовался Зоран, который и сам думал, что гораздо лучше без рам.
– Нельзя, – поморщился тот. – Меня очень просили не выходить из берегов. В смысле, забыть о своих амбициях и оставить картины в хозяйских рамах. Обычно я в таких случаях разворачиваюсь и ухожу, но хозяин галереи – школьный приятель моей подружки, которая – ангел. А ангелов нельзя огорчать. Ладно, ничего. Все равно будет круто, – пообещал он таким угрожающим тоном, словно собирался вместо развески устроить погром. И красивым, почти драматическим жестом сбросил на пол пальто.
– Вам помогать надо? – спросил его Зоран, втайне надеясь услышать обычное в таких случаях «нет» и пойти наконец-то позавтракать. Но помощник энергично кивнул:
– Естественно, надо! Никому не должно быть слишком легко. – И, коротко рассмеявшись, добавил: – Забыл же представиться! Ваше имя я из афиши знаю, а меня, если что, Эдо зовут.
Легко никому действительно не было. Эдо припахал и Зорана, и галерейную девицу – подержать, забрать, принести, унести, постоянно быть рядом, восхищаться и сострадать. Сам он носился по залу, как вихрь, с лицом маньяка-убийцы. Ну, то есть вдохновенная сосредоточенность в его исполнении почему-то выглядела именно так.
Через полтора часа все рисунки были развешаны. Зоран поверить не мог, что все так быстро закончилось. Причем настолько удачно, что собственная выставка теперь казалась ему чужой. Каждый рисунок в отдельности – его, знакомый, но все вместе – явно же какого-то другого художника. Очень крутого, до которого ему самому еще пахать и пахать. До сих пор всегда думал – да какая разница, в каком порядке рисунки по стенам развешивать, главное, что не валяются на полу, а теперь своими глазами эту разницу видел. Хотя по-прежнему не понимал, почему оно так.
Пока подбирал слова, чтобы все это как-то выразить, Эдо озирал результат, скривившись, словно от физической боли. Наконец сказал:
– Лампы бы здесь поменять на нормальные. Освещение совсем ни к черту. Так нельзя.
И взялся за телефон. После нескольких звонков и напряженных, как Зоран понял по интонации, переговоров на незнакомом ему языке, торжествующе расхохотался, взмахнул рукой так, словно телефон был мечом, извлеченным из груди поверженного противника, и объявил:
– Купят они новые лампы. Какие надо. И сегодня же привезут. Вечером обещали. Но вы не берите в голову, это не ваша забота. Сам заскочу, поменяю. Тут работы максимум на двадцать минут.
– Спасибо, – наконец сказал Зоран. – Мне-то кажется, и так все отлично. Но меня слушать не надо. Я совсем не чувствую выставочное пространство. И вообще никакое. Даже мебель в квартире расставить – мука. Не понимаю, чего куда, пока кто-то другой не сделает. Вот тогда вижу, что хорошо.
– Да и ну его на фиг, – отмахнулся Эдо. – Зато вы другое пространство видите. Которое не видит никто, но многие безошибочно узнают, когда вы его показываете. Я уже говорил, что вы очень крутой художник? Ну ничего страшного, повторюсь. Я на самом деле ужасно рад, что все так совпало. Что это именно ваша выставка, и что Люси меня попросила, и что я не смог ей отказать… Так, а теперь стойте. Главное – не уходите прямо сейчас.
«Да я вроде и не собирался», – подумал Зоран. Но промолчал.
– Какие у вас планы? – спросил Эдо, так строго, словно собирался усадить его за уроки или загнать в спортзал.
– У меня были планы до ночи тут убиваться, – честно ответил Зоран. – А потом продолжать убиваться всю ночь напролет.
– А, ну отлично! – обрадовался Эдо.
Удивительно это у него получалось: только что был суровый и хмурый, а теперь натурально светился изнутри.
– Значит, я ваши планы разрушил, – сказал он. – Стыдно должно быть: хорошему человеку спокойно убиться не дал. Тогда идемте обедать. По дороге я буду вас охмурять. В смысле, уговаривать подарить мне одну из картинок, которые вы вчера рисовали в баре. Я же всю ночь с боку на бок ворочался, локти кусал, что сразу не подошел и не выпросил. Ну или не купил. Но выпросить круче, конечно. Не потому что мне денег жалко, а потому что – добыча, азарт!
Зоран хотел сказать: «Да хоть все забирайте, это же просто наброски, так, баловство», – но в последний момент спохватился, понял, что слишком легкая добыча сразу утратит ценность, поэтому наскоро изобразил на лице сомнение. Вряд ли убедительно, но тут уж ничего не поделаешь, как смог. Наконец махнул рукой – типа решился. Сказал:
