— Все не захотят умирать, — сказал абрек и вдруг вспомнил свои давние споры в тюрьме с двумя русскими революционерами. Ведь он произнес тогда именно эту фразу. Зелимхану почему-то стало грустно, и он запел свою песню:
Он вдруг перестал петь и, не обращаясь ни к кому, сказал:
— Белый царь обижает всех, кроме богатых. Я был в Сибири и видел там много русских. Их всех сослал туда белый царь. Эти русские люди говорили мне, — продолжал абрек, — что царь плохой человек, что надо убрать его.
— Это так говорили русские? — удивился Зока.
— Да, русские, — ответил Зелимхан. — В Сибири много недовольных на царя.
— Как же это так? Своих... русских? — покачал старик головой. Но подумал немного и добавил: — Хотя какие они ему «свои». Наверно, такие же, как мы для Бека Сараева.
— Верно говоришь, Зока, — согласились пастухи. — Как говорят в народе: бедный богатому не брат.
Эти суровые и простодушные люди в каждый приезд Зелимхана на их стойбище резали для него лучшего барана и готовы были до утра слушать слова героя, вздыхая, как дети, и прося взять их в абреки.
— Собери нас, Зелимхан, мы все пойдем с тобой против этих злодеев, — говорил ему старый Зока.
А Зелимхан впервые начинал задумываться о том, что против зла можно бороться только всем миром. Что ждет его сейчас впереди? Лишь героическая смерть. Он мучительно ощутил, что между ним и миром разверзлась глубокая пропасть, через которую ему одному никогда не удастся перекинуть мост.
— Обязательно соберу вас всех, только надо приготовиться, выбрать время, — отговаривался абрек, смутно понимая, что именно в этом, быть может, и заключается суть борьбы с царскими чиновниками.
— Давно уже пришло время, Зелимхан, давно, — уверяли его пастухи. — Мы уже устали ждать.
В маленькой хижине пастуха обходились без лампы. Но при ярком пламени костра лица собравшихся были хорошо видны, и в глазах старого Зоки можно было прочитать все, что происходило в душах этих людей. В них пробуждалась надежда, что именно этот человек скоро соберет вокруг себя братьев по оружию и поведет их бороться за свободу. Поэтому они передавали из уст в уста слова своего гостя. Так росла молва о непобедимом абреке — заступнике обездоленных. А сам Зелимхан, понимая, что он отстаивает правое дело, черпал силы в этой вере народной, все яснее сознавая свой путь — путь бесстрашной борьбы и неминуемой гибели.
— Зока, — обратился однажды харачоевец к старому пастуху, — я хочу отныне поселиться с вами и жить с вами одним хозяйством.
— Ну что же, — улыбнулся старик, доставая из нагрудного кармана бешмета свои четки, — мы с радостью принимаем тебя.
— Знаю. Возьми вот эти деньги и купи мне двух овец и барана. Пусть они пасутся в вашей отаре. Я в долгу не останусь, буду чабанить с вами наравне.
— Что ты, Зелимхан, — обиделся пастух, — все наши овцы — твои овцы, можешь распоряжаться ими, как тебе угодно.
— Спасибо, Зока, но я хочу иметь свое, нажитое своим трудом, а потому прошу, возьми это, — и он настойчиво протянул своему новому другу горсть серебра.
— Ну что ж, — сказал старик, принимая деньги, — так и быть, купим то, что ты хочешь, но одну овцу, самую лучшую, я дарю тебе из своей отары.
— Зачем? Не надо, Зока, ты и так трудно живешь.
— Нет, Зелимхан, это мое желание, — заявил старик. — Ты уважь его! Пусть моя овца будет у тебя, а не на столе у старшины или пристава.
— Зачем же тебе кормить этих дармоедов?
— А что же делать? Беззащитные мы, Зелимхан, — вздохнул Зока. — Старшине — дай, писарю — дай, мулле — тоже дай, а приходит стражник, так ведь тоже берет самого лучшего барана...
— Сами избаловали их, — нахмурился Зелимхан. — Не давайте и все.
— Не давать, говоришь?
— Да. А что?
— Тогда еще хуже будет, — покачал головой пастух.
— Почему?
— Вздохнуть не дадут. Старшина замучает налогами, а мулла ославит на всю округу безбожником.
— Я же говорю, приучили вы их, а теперь отвадить не можете, — проворчал Зелимхан. — Сами виноваты.
— Конечно, — Зока вздохнул. — Разве может быть виноват в чем-нибудь старшина или мулла... Богатый человек может почувствовать себя виноватым разве что под кинжалом. Не под твоим ли кинжалом, Зелимхан?
Абрек задумался. Через некоторое время в хижину вошел молодой пастух и сказал:
— Какой-то человек, Зелимхан, спрашивает тебя.
— Кто такой? — поднялся абрек, беря в руки винтовку.
— Говорит, что ты его знаешь. Назвался Саламбеком из Сагопши.
Услышав имя товарища по тюрьме и бегству, Зелимхан поспешно вышел во двор. Вслед за ним из тесной каморки, в которой пахло свежим мясом и овечьим сыром, вышли и остальные.
Тепло встретив Саламбека, все они поднялись на плоскую крышу домика Зоки. Голубоватый свет луны освещал склоны гор, кошары овец и узкую дорогу, взбирающуюся сюда вдоль берега бурной реки.
Сын Зоки подал ужин: отварную баранину, горячий чурек и холодный айран.
* * *
