В этот момент даже сама мысль о том, чтобы прилечь, показалась мне смешной и я чуть не рассмеялся. Мне хотелось сделать что-нибудь основательное, например самому построить небольшой дом, потом обшить его досками, разбить за домом сад и посадить деревья. И всё это до ужина.
«Вот как, – подумал я. – Каждый день. По всему миру. Эта темнота. По всему миру».
– Нет, я пойду в административный корпус. Надо кое-что там проверить.
– Как скажешь.
Я дошёл до двери, открыл её, а потом оглянулся.
– Ты всё правильно пишешь: п-о-л-у-ч-и-т-ь, после "ч" пишется "и". И всегда так. По-моему, у этого правила нет исключений.
Я вышел, не оглядываясь, чтобы не видеть, как он смотрит, открыв рот.
Я продолжал двигаться весь остаток смены, не в силах усидеть на месте больше пяти минут. Я пошёл в административный корпус, а потом вышел в пустой прогулочный дворик и стал носиться взад и вперёд, пока охранники на вышках, наверное, не подумали, что я спятил. Но к концу смены я начал успокаиваться, и шорох мыслей в голове – как шорох листьев – тоже порядком поутих.
Однако на полпути к дому это чувство опять стало сильным. Как моя «мочевая» инфекция. Мне пришлось припарковать «форд» у обочины, выйти и пробежать почти с полмили, опустив голову, работая локтями, и дыхание, вырывающееся у меня из горла, было горячим, словно я согревал его под мышкой. Потом наконец я действительно почувствовал себя нормально. Я потрусил назад, туда, где припарковал свой «форд», а половину пути прошёл, и пар изо рта поднимался в морозный воздух. Приехав домой, я передал Дженис слова Джона Коффи о том, что он готов и хочет уйти. Она кивнула с видом облегчения. Стало ли ей легче? Не могу сказать. Шесть часов назад, даже три, я бы знал, но тогда уже нет. И это было хорошо. Джон всё повторял, что он устал, и теперь я понимал почему. То, чем он владел, очень утомляет. И заставляет желать отдыха и тишины.
Когда Дженис поинтересовалась, почему я такой красный и от меня так пахнет потом, я ответил ей, что остановил машину по дороге и слегка пробежался. Я сказал ей только это, как уже упоминал (сейчас исписано слишком много страниц, и мне не хочется просматривать их, чтобы вспомнить), мы никогда не лгали друг другу, я просто ничего не объяснил ей.
А она не спросила.
В эту ночь, когда настал черёд Джона Коффи пройти по Зелёной Миле, грозы не было. Было холодно, как всегда в это время года в тридцатые годы, и миллионы звёзд рассыпались над убранными и вспаханными полями, иней блестел на оградах и, словно бриллианты, мерцал на сухих стеблях кукурузы.
Брутус Ховелл был распорядителем на казни, ему предстояло надеть на Джона Коффи шлем и приказать Ван Хэю включить в нужное время рубильник. Билл Додж находился в аппаратной вместе с Ван Хэем. Примерно в одиннадцать двадцать в ночь на 20 ноября Дин, Харри и я подошли к нашей единственной обитаемой камере, где на краю койки сидел Джон Коффи, свесив руки между колен, на воротнике голубой рубашки было заметно маленькое пятнышко подливки. Он смотрел на нас сквозь прутья решётки и выглядел, кажется, гораздо спокойнее, чем мы. Мои руки были ледяными, а в висках стучало. Одно дело знать, что он хотел этого и выполнить свою работу, – и совсем другое дело – сознавать, что казнишь человека за чужое преступление.
В последний раз я видел Хэла Мурса в тот вечер около семи. Он находился у себя в кабинете, застёгивал пальто. Хэл был бледен, руки дрожали так, что он никак не мог справиться с пуговицами. Мне даже хотелось убрать его руки и застегнуть ему пальто, как ребёнку. Ирония в том, что Мелинда выглядела лучше, когда мы с Джен навещали её в предыдущие выходные, чем Хэл Мурс вечером перед казнью Джона Коффи.
– Я на эту казнь не останусь, – сказал он. – Там будет Кэртис, и я знаю, что Коффи в надёжных руках – твоих и Брута.
– Да, сэр, мы постараемся, – успокоил его я. – А что слышно о Перси? Он как, приходит в себя?
Я, конечно, имел в виду не это. Не сидит ли он сейчас в комнате и не рассказывает ли кому-нибудь, скорее всего врачу, о том, как мы засунули его в смирительную рубашку и заперли в смирительной комнате, как заключённого... как всех других идиотов, выражаясь языком Перси? А если и так, то верят ли ему?
Но, по сведениям Хэла, Перси пребывает в том же состоянии. Не говорит и вообще не присутствует в этом мире. Он всё ещё находился в Индианоле – «на обследовании», как с таинственным видом выразился Хэл, но улучшений нет, поэтому его скоро переведут.
– Как держится Коффи? – спросил потом Хэл. Ему наконец удалось справиться с последней пуговицей.
Я кивнул.
– С ним будет всё нормально, начальник.
Хэл кивнул в ответ, потом подошёл к двери, он выглядел как старый и больной человек.
– Как может в одном человеке уживаться столько добра и столько зла? Как мог человек, излечивший мою жену, убить двух маленьких девочек? Ты можешь это понять?
