Я вытер глаза о плечо. Слушая его, я вспомнил Дэла, он тоже в конце читал свою молитву: «Святая Мария, Матерь Божья, помолись за нас, грешников, сейчас и в час нашей смерти».
– Извини, Джон.
– Ничего, – проговорил он. Затем сжал моё плечо и улыбнулся. И только лишь я подумал об этом, как он помог мне подняться.
Свидетелей собралось немного, всего человек четырнадцать, едва ли половина того, что присутствовала на казни Делакруа. Хомер Крибус, как обычно, восседал, развалясь на стуле, но помощника Макджи я не увидел. Как и начальник Мурс, он, видимо, решил пропустить эту казнь.
В первом ряду сидела пожилая пара, которую сначала я и не узнал, хотя встречал их фотографии во многих газетах ещё до этого ноябрьского дня. Когда мы подошли к платформе, где ожидал Олд Спарки, женщина прошипела: «Умирай медленно, сукин сын!» и я понял, что это Деттерики: Клаус и Марджори. Я не узнал их потому, что редко можно встретить пожилых людей, едва перешагнувших своё тридцатилетие.
Джон ссутулился от звука женского голоса и возгласа одобрения шерифа Крибуса. Хэнк Биттерман, стоявший на страже перед немногочисленной группой зрителей, не спускал глаз с Клауса Деттерика. Таков был мой приказ, но Деттерик в ту ночь не сделал ни малейшего движения в сторону Джона. Казалось, он где-то на другой планете.
Брут, стоящий рядом с Олд Спарки, сделал мне незаметный знак пальцами, когда мы поднимались на платформу. Он взял Джона за руку и повёл к электрическому стулу так осторожно, словно мальчик, ведущий свою девочку на танец на первом свидании.
– Всё нормально, Джон? – спросил он тихо.
– Да, босс, но... – Его глаза бегали по сторонам, впервые и вид его, и голос были испуганными. – Здесь так много людей меня ненавидит. Так много. Я чувствую это. И мне больно, как от укусов пчелы. Больно.
– Тогда почувствуй, что ощущаем мы, – сказал Брут всё так же тихо. – Мы тебя не ненавидим, ты же это чувствуешь?
– Да, босс. – Но его голос дрожал всё сильнее, а из глаз снова потекли слёзы.
– Убейте его два раза, ребята! – вдруг крикнула Марджори Деттерик. Её резкий неприятный голос прозвучал, как пощёчина. Джон съёжился и застонал. – Давайте, убейте этого насильника и детоубийцу дважды, это будет то, что надо!
Клаус, всё ещё гладя отрешённо, прижал её к плечу. Она зарыдала.
И в смятении я увидел, что Харри Тервиллиджер тоже плачет. Хорошо ещё, что никто из зрителей не заметил его слёз – он стоял спиной к ним. Но что мы могли сделать, кроме того, как закончить всё поскорее?
Мы с Брутом повернули Джона, Брут нажал на его плечо, и Джон сел. Он сжал широкие дубовые подлокотники Олд Спарки, а глаза его всё так же бегали по сторонам, он то и дело облизывал уголки рта.
Мы с Харри опустились на колени. За день до этого мы заказали одному из «старожилов» сварить временные, больших размеров застёжки вокруг лодыжек, ведь лодыжки Джона Коффи были совсем не такие, как у обычных людей. И тем не менее я пережил ужасный момент, когда подумал, что они всё равно окажутся малы и придётся вести его назад в камеру, пока Сэм Бродерик, заведовавший в ту пору мастерской, не найдёт или не изготовит больших. Я изо всех сил сжал застёжку руками, и она наконец захлопнулась. Нога Джона дёрнулась, он охнул. Я прищемил ему кожу.
– Извини, Джон, – пробормотал я и посмотрел на Харри. Он защёлкнул свою застёжку легче (то ли она была чуть больше, то ли правая лодыжка Джона оказалась чуть тоньше), но глядел на неё с сомнением. Я понял, почему: у новых застёжек был хищный вид: их челюсти напоминали пасти аллигаторов.
– Всё будет нормально, – сказал я, надеясь, что мой тон убедителен... и я говорил правду. – Вытри лицо, Харри.
Он вытер лицо о плечо, стирая слёзы со щёк и капли пота со лба. Мы повернулись. Хомер Крибус, слишком громко разговаривавший с соседом (судя по галстуку и чёрному костюму, это был прокурор), замолк. Время неумолимо приближалось.
Брут закрепил одну руку Джона, Дин пристегнул другую. Через плечо Дина я увидел доктора, как всегда невозмутимого, он стоял, прислонившись к стене, чёрный чемоданчик под ногами. Теперь я понимаю, как они ведут такие дела, особенно с помощью капель, но тогда их приходилось заставлять. Возможно, в те далёкие дни они лучше представляли, что соответствует врачебному долгу, а что является нарушением клятвы Гиппократа, в которой прежде всего говорилось: «Не навреди».
Дин кивнул Бруту. Брут повернул голову, словно хотел взглянуть на телефон, который никогда не звонил ради таких, как Джон Коффи, и скомандовал Джеку Ван Хэю:
– Включай на первую!
Раздался гул, как от старого холодильника, и свет загорелся чуть ярче. Наши тени стали чётче – чернее силуэты, карабкающиеся по стене и склоняющиеся над тенью стула, как хищные птицы. Джон резко вдохнул. Суставы его побелели.
