продавцами пуха и праха, умещается на записке,
и когда голопузые барышни с акцентом галапагосским
за собой приглашают в рай под названием Этоблизко,
и когда ветерки начинают внезапно тащить с таганов
раскалённый миндаль и швырять его на мостовую,
и когда из распахнутых кирх вылетают вздохи органов
и разят тебя в сердце, проделывая небольшую кривую,
и когда потрясающее количество компактных японцев
куролесит по всем канальчикам на водных трамваях -
воскресает внезапно из мёртвых Великий Принцип
единения с человечеством…
Так оно и бывает.
Впору только податься куда-нибудь в качестве волонтёра,
проповедуя мир-вам на языке свихнувшейся канарейки!
И становится неразличимой русская клавиатура,
ибо недолговечны они, эти пластиковые наклейки.
Эта песенка по-русски… – хромая,
заблудившаяся в городе птица:
тем, что есть в моём тяжёлом кармане,
за неё, пожалуй, не расплатиться.
У меня в кармане мятая пачка
с сигаретами и мятая тучка
да весёлая зелёная тачка,
развозившая по детству орехи.
У меня в кармане мятная жвачка
и однажды пересохшая ручка,
что сто лет назад писала весёлым
серебром хоть по стеклу, хоть по ткани.
У меня в кармане сальная свечка,
у меня в кармане конь и уздечка
и дурацкая такая привычка
приходить, на три часа опоздавши,
и сошедшая с путей электричка,
и загадочная некая штучка
под названием колечко-малечко
и… минутку! – выходи-на-крылечко.
А поверх всего – тяжёлая точка,
придавившая летучую память -
память, в частности, о том, сколько стоит
эта песенка по-русски, по-детски.
Разобравшись и с обетами, и с долгами:
здравствуй тебе, праведница и датчанка,
середина жизни, обещанная богами,
терпковатая марципановая начинка,
полоса везения – крупного винограда
на добротных фурах в направлении винодельни,
полоса скитания – мелкого гонорара:
от кафе до ближнего питейного заведенья,
вереница опасных, но несложных капканов,
упражнения в икебане и оригами,
радость обнаруженья простых законов,
управляющих жалко что не тобой – другими,
предпочтение фокусникам танцоров и акробатов,
избегание случаев слишком прямой наживы,
рисование на прибрежном песке атрибутов
императорских – скажем, скипетра и державы…
Облака, ракушки, морская лёгкая пена -
в совершенной памяти больше нет ни соринки,
то есть, помнишь ещё свирель тростниковую Пана,
но уже забыл имя нимфы Сиринги.
А на самом-то деле совсем я не прав,
и на самом-то деле совсем я не граф -
я на самом-то деле народ:
собирательный образ, простите, такой,
обобщённый пример, что всегда под рукой, -
море, переходимое вброд.
Это сказано, дальше пойдёт веселей -
обойдёмся-ка, стало быть, без главарей:
всё равно их потом истребят!
Будем дружно идти развесёлой толпой -
за анапеста за колченогой стопой:
хоть топчась, да не глядя назад.
Мы счастливые овцы – бери нас гуртом:
мы счастливые овцы в руне золотом,
к месту казни мы сами трусим:
рассчитаемся сами, построимся в ряд
(это здесь убивают у вас, говорят?) -
и потребуем казни засим.
Это кислая, это горячая смесь,
из холопства и гордости сводит нас здесь:
черпаками нацелясь в котёл,
мы готовы хлебать и хлебать сообща
смерть за смертью, совсем ни на что не ропща -
дескать, кто же иначе хотел?
И в кровавом ряду – в карнавальном бреду,
друг у друга опять, так сказать, на виду
подаёмся на блюдах к столу -
пир последний без нас состояться б не мог,
и, смеясь, мы приветствуем свежий дымок,
исходящий от нас же – в пылу
и в чаду торжества… Раз такая жратва,
всем пожертвуешь ради сего торжества -
потому что обычай таков!
Мы как те, из Рязани, грибы: нас едят,
а глаза наши с нежной любовью глядят
на жующие рты едоков.
Мы к вину хороши и к застольным речам -
к братству, к равенству, к разным другим мелочам,
обиходным за каждым столом,
и мы помнимся долго: ах, что за обед! -
говорят едоки, через несколько лет
вспоминая о сытном былом.
А история дальше бурлит и гудит,
а история дальше плодит и плодит
нас… и в поле обильна трава!
И опять мы бежим терпеливой трусцой
прямо в самое пекло, овца за овцой, -
раз такая жратва…
Я забыл написать это всё, а хотел, но теперь уж
ни к чему, да и нет всего этого – стёрлись следы,
только глупость и глупость: отмеришь-отрежешь-отмеришь,
и останется маленький сборник воды – ерунды.
Два десятка шагов – по канату меж датой и датой
(между первым стихом и последним – пустыня лежит,
и идёт караван, неуверенный, шаткий, поддатый,
и пустыня под ним, будто таз жестяной, дребезжит),
а стихов-то и нетути… с музыки сбилось дыханье,
где-то в области синего неба – ком глины сырой.
Но ребёнок шестнадцатилетний, безумная Ханне,
на цыганский сбиваясь, по-датски твердит: «Вы король!»
Я, конечно, король… если это Вам, Ханне, поможет,
но, гонимый толпой взбунтовавшейся (злы мужики -
с топорами и вилами – стайка кровавая мошек!),
за полцарства прошу не коня, но прошу полстроки:
полстроки – уже в полубреду, в неживом бормотаньи,
полстроки, наконец, – и тогда уже жизнь прожита.
До чего же вы все, дорогие, меня измотали,
что горька мне, как яд, золотая моя немота!
Под весёлыми под молодыми Его небесами
написать бы Ему бы какой-нибудь маленький гимн!
Но не пишут стихов короли – никогда не писали:
