им невозможно стыдно.
Боже, высокий Боже, -
скажем, – спустись пониже!
Скажем, да не услышим.
Пахнет тяжёлым дымом,
яблоком и эдемом,
смирною и гашишем.
Кристиансхаун.
Разрушенный дом
Дома нет – и одно ANNO DOMINI
полыхает почти в небесах.
Всё, что было здесь, – было здесь до меня,
до тебя, и до них, и до всех,
но следов – никаких… и развеяно
пять веков над морскою водой,
словно тихая эта развалина
вообще не была молодой,
а была!.. Но от свежего времени
уцелел лишь мечтательный фриз
средь небес, из поры ANNO DOMINI,
а точнее – поди разберись, -
и витает над тесною улицей,
и клянется, что жизнь всё идёт,
полоумной, невнятной латиницей
заборматывая век и год.
Ах, Подобие, ах, Бесподобие,
Преподобие Ваше, Судьба,
что ж трепать этот флаг ANNO DOMINI
и без привязи, и без столба!
А моя дорогая попутчица
говорит, без улыбки и слёз,
что на свете всё так и закончится -
тем же Словом,
каким началось.
Нищий на Аксельторв
Портрет
В очках, висящих на верёвочке,
такая даль, такая немота -
и Дания отражена не та
в очках, висящих на верёвочке:
там всё на свете смещено…
там, может, вовсе и не Дания,
а только область Досвидания
да опустевшее окно.
Но штрих изнеженного рта
свидетельствует об иронии,
которая уже заранее
сама собой не понята
и направляется в чубук.
И дым густого недоверя,
как неприкаянная глория,
всё время ускользает вбок.
И некий сизый голубок,
как сизый Бог, клянется в вечности,
качаясь на одной конечности
и вечность зная назубок…
А святость – это баловство
того, кому судьба-насмешница
дала и чем ему утешиться,
и отказаться от чего.
Пожилые дамы в Cafe
Charlottenborg
Два зонта, два белых шарфа,
два берета сложной вязки,
два костюма сложной кройки,
две салфетки на столе.
Два сомнительные завтра
обсуждают как две сказки
две седые канарейки
за двумя cafe au lait.
Их смешное щебетанье,
милый «королевский датский» -
без малейшего оттенка
нынешнего языка -
проплывает блёклой тенью
над столицей, как над детской,
и позванивает тонко,
уносясь за облака.
Там – по мнению двух пташек
в двух костюмах сложной кройки -
и поймут, и подытожат
жизнь их, общую пока…
И, слетев со всех катушек,
две седые канарейки
на два голоса закажут
два напёрстка коньяка.
Langelinie
А вот тут у нас Длинная Линия
в направленьи того направления,
где кончается всякая Дания,
исчезаючи в область предания.
С капитанского, стало быть, мостика
наблюдается некая мистика -
превращение сумрачной местности
в полосу ослепительной ясности.
На твоей на скорлупке ореховой
ты в ту сторону и поплыви -
и, плывя, потихоньку вытряхивай
из карманов остатки любви:
то звезду, то волшебную палочку,
то фонарик, то узкую улочку,
то свалявшиеся облака -
без раскаянья, без сожаления,
а не то твоя длинная линия
оборвётся – лишь дрогнет рука.
Церковь Александра Невского
накануне Пасхи
Ни души нигде, тишина черна
и растёт, словно сталактит, -
и одна лишь луковка, лишь одна,
золотая, сквозь тьму летит.
Она тихо горит, она говорит:
«Ничего не бывает зря» -
она речь, она меч, она всё подряд:
прямизна, кривизна, заря.
Она сердце твоё, и оно – болит,
оттого оно и горит,
совершая свой пламенный перелёт
через каменный лабиринт.
Где другим устав, мне – полуустав,
ибо я-то давно готов
к двум страстным неделям, где двух Христов
снимут вскорости с двух крестов
и где жизнь, пугаючись и двоясь,
вдоль своих крадётся небес,
ибо машет с небес православный князь,
а с земли – кривославный бес.
PantomimeTeater, Тиволи
Две развеселые завязки,
в крови манишка -
душа-то есть у этой маски,
да нет умишка:
она, как розовая фея
с глазами лани,
порхает – недругов штрафуя
без промедленья.
Какая острая игрушка
в бумажных латах,
какая вкусная окрошка
из виноватых!
И надо быть последним снобом,
чтоб не прельститься
театром под открытым небом -
виват, артисты!
Там побеждает добродетель
в борьбе со скверной
и счастлив тайный наблюдатель -
со спичкой серной.
Танцующий дурачок
Тут собираются навеки
малоподвижные зеваки
смотреть на трудные подскоки
танцующего дурачка,
который – вижу по лицу я:
чуть опасаясь полицая, -
перемогает жизнь, танцуя,
дитя Господнего смычка.
На маленькой своей планете
он служит прихоти, минуте -
и он на ней, как на канате:
чуть жив, но дерзок и крылат!
И хочет вовсе не оваций,
но от асфальта оторваться
и чтобы рыжая девица,
в окошке, крикнула: «Виват!»
И ангел, слёзы собирая
в хитон нездешнего покроя,
пешком спускается из рая,
запоминая по пути:
вон там бывает обыватель,
вон там горюет гореватель,
а тут – танцует танцеватель
с полпятого до без пяти.
Поездка
Мы давай поедем в бричке -
две продрогнувшие птички,
две простуженные свечки,
не успевшие сгореть:
на две трети и на треть.
Мы отправимся на юг
догорать, лечиться -
жизни учиться
мы отправимся на юг.
