— Согласенъ и тысячу. Признаться по правдѣ, все это чрезвычайно наивно. И печатныя буквы… И пещера…
— А какъ вамъ нравится подпись: «зеленые дьяволы?»
— Очевидно, подъ впечатлѣніемъ кинематографа. Дань современному искусству.
— И, главное, не просто дьяволы, а зеленые. Почему именно зеленые? Бакъ вы думаете? Ха-ха!
— Да, дѣйствительно, зеленые… Хе-хе.
— Намекъ на зелень окружающихъ лѣсовъ? Такъ, что ли? Ха-ха!
— Навѣрно. На зелень лѣсовъ. Хе-хе… И на возрастъ, быть можетъ. Но, во всякомъ случаѣ, теперь вамъ нечего безпокоиться. Все выяснилось. Слава Богу, вмѣсто трагедіи получилась просто комедія.
Суриковъ произнесъ эти слова съ искренней радостью — и испугался. На лицѣ шефа, вдругъ, появилось выраженіе сильнѣйшаго недовольства.
— То-есть какъ это комедія? — неожиданно переставъ смѣяться, хмуро спросилъ Вольскій. — По-вашему, имѣть сына вымогателя — комедія?
— Совсѣмъ нѣтъ, Павелъ Андреевичъ. Не комедія. Но я… Я только относительно безпокойства.
— А что сынъ стараго солиднаго человѣка изображаетъ бандита, скрывается, шантажируетъ — это тоже комедія?
— Помилуйте… Въ смыслѣ моральномъ, разумѣется, печально…
— Вы представляете, что я долженъ буду испытывать, если кто-нибудь узнаетъ про этотъ позоръ?
Вы понимаете, какими глазами мнѣ придется смотрѣть на окружающихъ? А что скажетъ Ольга Петровна, которая всегда подчеркиваетъ превосходство своего сына надъ моимъ?
Старикъ продолжалъ возмущаться. Суриковъ, зная характеръ шефа, молча выжидалъ, пока вспышка гнѣва пройдетъ. И черезъ нѣсколько минутъ, дѣйствительно, Вольскій сталъ успокаиваться.
— А что еще обидно, Николай Ивановичъ, — смягчившись, устало продолжалъ онъ. — Это оцѣнка моихъ умственныхъ способностей. Мальчишки, очевидно, считаютъ меня совершеннымъ идіотомъ. Думаютъ, будто я не могу разобраться въ самыхъ элементарныхъ вещахъ.
— Простите, Павелъ Андреевичъ, но я нс вывожу изъ этого письма подобнаго непріятнаго заключенія.
— А я вывожу. Если бы они считали меня разумнымъ человѣкомъ, они должны были бы потребовать не пять, а по крайней мѣрѣ пятьдесятъ тысячъ франковъ! Вѣдь пять тысячъ это чортъ знаетъ что! Издѣвательство!
— Сумма, въ самомъ дѣлѣ, слишкомъ ничтожная. Но по-моему, въ ней все-таки есть хорошая сторона. Она указываетъ, такъ сказать, на скромность и застѣнчивость авторовъ письма.
— Какъ? Застѣнчивость? — Вольскій, уже вполнѣ успокоившійся, чуть снова не вспылилъ, но во время сдержалъ себя.
— Хороша застѣнчивость, чортъ побери. Во всякомъ случаѣ, Сергѣй поплатится у меня за свою скромность. А этотъ долговязый зеленый дьяволъ… Ноги его не будетъ въ моемъ домѣ. Клянусь!
— Хорошо, Павелъ Андреевичъ, — стараясь перевести разговоръ на болѣе спокойную дѣловую почву, почтительно заговорилъ Суриковъ. — А каковъ у васъ планъ дальнѣйшихъ дѣйствій? Вы рѣшили предпринять что-нибудь опредѣленное?
— Рѣшить сразу не такъ легко. Потому-то я и пригласилъ васъ. Конечно, проще всего отнести деньги въ пещеру и по возвращеніи Сергѣя жестоко его наказать. Но можно иначе. Положить деньги, дать знать полиціи и накрыть мальчишекъ въ то время. когда они пойдутъ за добычей. Наконецъ, еще одинъ планъ… Подождать пріѣзда сыщика и предоставить ему вывести хулигановъ на чистую воду, не придавая дѣлу огласки. Вы, когда снова вызвали Камбона, хорошо разобрали его слова? Сыщикъ дѣйствительно, будетъ у насъ черезъ пять дней?
— Мнѣ кажется, да. Хотя телефонная связь здѣсь ужасна, однако, я ясно разобралъ. Детективъ пріѣдетъ прямо изъ Ліона, закончивъ тамъ какое-то очередное дѣло.
— Въ такомъ случаѣ, третій планъ, какъ-будто, самый лучшій. Не находите?
— Да, я тоже такъ думаю… Отдавать деньги и дѣлать видъ, что повѣрили дѣтской затѣѣ обидно. Звать полицію тоже непріятно: все окрестное населеніе будетъ знать. А сыщикъ… Все равно онъ извѣщенъ. А его участіе заставитъ молодыхъ людей признаться въ неблаговидномъ поступкѣ и принести повинную.
За завтракомъ Вольскій сидѣлъ хмурый, мрачный. Прежняя тревога, конечно, прошла. Но взамѣнъ нея расло негодованіе противъ сына и его пріятеля.
— Кстати, Павелъ Андреевичъ, — заговорилъ Викторъ, рѣшившій прервать тягостное молчаніе за столомъ, — вчера поздно вечеромъ я наблюдалъ странные огни на вершинѣ той самой злополучной горы. Очевидно, тамъ ночевали пастухи.
— И отлично дѣлали, что ночевали, — не глядя ни на кого, сурово отвѣтилъ Вольскій.
— Я сегодня утромъ былъ въ городѣ, — спокойно продолжалъ Викторъ, — и кое-кого разспрашивалъ, существуетъ ли въ окрестностяхъ какая-нибудь шайка бандитовъ. Оказывается, не такъ давно въ городѣ было совершено одно нападеніе. Ограбили пекарню и захватили около двухъ тысячъ франковъ выручки.
— Что жъ… Грабителямъ хватитъ этихъ двухъ тысячъ до тѣхъ поръ, пока ихъ посадятъ въ тюрьму.
Старикъ, боясь приступа гнѣва, старался не смотрѣть на Шорина. Онъ не прочь былъ бы дать волю чувствамъ, стукнуть кулакомъ по столу и предложить этому бездѣльнику немедленно оставить замокъ. Но, понимая, что подобный скандалъ внесетъ осложненіе въ задуманный планъ, благоразумно сдержался.
