Земля полностью

– А то, что некоторые доверчивые простаки ей поверили! – произнесла Маша с горьким ожесточением. – И сделали, как она им рекомендовала… – Она чуть помолчала. – Действительно, взыскать деньги с людей, которые отказываются платить, нельзя. Но романтическая моя идиотка даже помыслить не могла своей бабской головёнкой, что мистеру Гапоненко или его сотрудникам по силам другое!

– Что, например? – спросил я заинтересованно. Мне уже было ясно, что Маша говорит о странной бальзаматорше, досаждавшей Гапону.

– К примеру, в отместку родственникам можно изуродовать труп…

– Это как? Покромсать его, что ли?

– Нет, конечно. Всё гораздо проще. Племянник мистера Гапоненко может напустить в труп горячей воды!.. Представляете, что будет на похоронах?

Прежде чем я ответил, фетровый котелок, сидящий перед нами, ненатурально раскашлялся и повернулся. На нас уставилось немолодое женское лицо, обрюзгшее и клоунски напудренное, с ощипанными чёрными пёрышками-бровями, облезлыми глазками, вислыми индюшачьими щеками, мушкой над морщинистой губой. Смерив нас запредельным презрением и достоинством, размалёванная модница, развалив рот на две желтозубые половинки, свистяще пришикнула:

– Гос-с-споди!.. – и так же порывисто отвернулась, сверкнув искристой брошью на шляпке.

Это было настолько абсурдно и комично, что мы с Машей подавились беззвучным смехом.

– Володя, – еле выговорила прыгающим шёпотом Ма-ша, – мы смущаем добропорядочных пассажиров своей болтовнёй!..

Успокоились. Маша чуть поскребла пальцами запотевшую лунку на окне:

– Не прозевать бы… – затем посмотрела на меня. От её взгляда я почему-то смутился, съехал глазами куда-то вниз.

Вдруг услышал:

– Кошма-ар… Я даже не видела, что так протёрся рукав.

Я и сам не сразу понял, что снова бездумно изучаю Машино пальто.

– Володя, это провал, – она нахмурилась, хотя глаза продолжали смеяться. – Ну, вот как с таким драным локтем пить на брудершафт?

– Я и не заметил ничего, – сказал я. И глупо добавил: – Очень красивое пальто и тебе идёт.

– В катышках всё… – Маша продолжала ужасаться. – Я когда четыре года назад его покупала, продавщицы в отделе пообещали: “До дому дойти не успеешь, замуж позовут”.

– И позвали?

– Нет… – улыбнулась. – Обманули.

Должно быть, от какой-то особенно нежной и смешливой краски в её голосе, а, может, потому что солнечный свет резко сменила пасмурность, застучавшая по стеклу хлопьями, похожими на июньских бабочек-капустниц, я вдруг вспомнил мой недавний сон-перевёртыш про лето.

– Маша! – почти вскрикнул. – Ты же мне снилась! И притом совсем недавно!

– Да ладно… С чего бы это?! – Маша волшебно, во весь мир, распахнула свои удивительные серые глаза. – И что было в твоём сне?

Я оторопело оглянулся по сторонам – неужели никто не видит, что рядом со мной настоящая красавица? Но никто не смотрел на нас.

– Не очень помню, что именно снилось, – начал я. – Даже не ты конкретно, а какая-то сильная эмоция, воспоминание о тебе. Но не о той, которую я знаю, а другой… Но это тоже была ты, – я волновался, понимал, что говорю неловко и сбивчиво.

Чего доброго, Маша могла заподозрить, что я к ней таким изощрённым образом подкатываю.

– Короче, я во сне этом очень скучал по тебе и любил, – закончил я, краснея. – Как будто между нами что-то было, но давно. Как если бы память приснилась или предчувствие чего-то настоящего и хорошего…

Маша выслушала меня:

– Ты не поверишь, Володя, но получается, что ты мне тоже снился. Только сон был не такой возвышенный, как у тебя…

– Расскажешь? – попросил я.

Маршрутка свернула на Московскую улицу. Кто-то крикнул:

– Возле почты остановочку можно?!

Маша сперва поглядела в окошко, потом сказала:

– Будто бы я снова пошла в школу. И там была моя учительница покойная – Зоя Мильтиадовна, – Маша заиграла ямочками на щеках. – Мы называли её Мультиадовной.

– Учительница чего?