Земля полностью

Зашли. И будто оказались внутри нелепого тюрбана. Невысокий потолок был драпирован каким-то воздушно-розовым тюлем, имитируя купол шатра. Пол покрывала яркая ковровая дорожка. Там, где её ширины не хватило, виднелась щербатая плитка “под камень”. На низком трёхногом столике стоял поднос с условной лампой Аладдина и кальяном. Настенный ковёр-самолёт украшали чеканое блюдо и степной музыкальный инструмент с гранёным, округлым, как орех, корпусом и длинным грифом. На единственной свободной стене красовалась “живопись”: Тадж-Махал на фоне фиолетового заката или восхода.

Гостей тут не было. Неразборчивые голоса слышались из смежного зала. Над сундучком с плоской крышкой висела вешалка, заваленная верхней одеждой. Капустин, порывшись, отыскал свободный крючок, а я, переложив футляр с часами в карман штанов, бросил бомбер на лавку.

Только я удивился, что не слышно привычного гапоновского балаганчика, как донеслось знакомое:

– А-тях-тях! – а вслед за ним грохочущее, как железная бочка с горы: – Ха-га-а!..

Новый зал оказался намного просторнее первого, и “востока” там было поменьше: ковёр, а на нём квадратный топчан, покрытый тюфяком. Разбросанные по нему в беспорядке подушки больше походили на цветастые тюки с контрабандой.

Возлежали там двое, каждый в своём углу, словно боксёры в нокауте: свояк Гапона, смешливый Алёша, и отставной полковник из Министерства здравоохранения, Дмитрий Ростиславович Смоляр.

Крючковатый петрушкин нос Алёши багрово набряк. Военврач-чинуша, судя по его взопревшему виду, тоже изрядно набрался. У обоих на головах на манер треуголок были насажены подушки: у Алёши сине-полосатая, у полковника красная. Оба изображали Наполеонов из дурки. Дмитрий Ростиславович для похожести заложил большой палец за обшлаг пиджака, а Алёша сунул ладонь под лоснящуюся шёлком рубашку.

Отдельно стоял стол под фиолетовым балдахином на деревянных витых колоннах. За столом сидели Гапон и начальник охраны Иваныч. Гапон возложил обе ноги на пуф. Белая рубашка, судя по влажным полосам, промокла от пота. Штанины задрались. На обеих ступнях носки, и не понять сразу, которая нога – протез.

Иваныч с недовольным видом вытирал жирную каплю майонеза с бундесверовской футболки. Приплюснутый к груди его второй подбородок набегал из-под покрасневшей шеи.

– Вот и мы! – объявил Капустин. – Добрались!

Гапон повернулся. На гротескном его лице, как дыра от взмаха бритвы, расползлась довольная ухмылка:

– Вокруг пизды три часа езды! Сколько ждать можно?!

Военврач потянулся за графинчиком, налил в рюмку:

– По этому поводу родился тост!

– За холокост! – гаркнул Гапон. – Дмитрий Ростиславович, не гони картину! Быстро ебутся бе́лки, потому и ме́лки!

– А-тях-тях! – визгливо заклохотал Алёша, так что с головы у него свалилась подушка, которую он, впрочем, сразу же нахлобучил обратно. – Бе́лки-и-и!..

– Володька! – уже персонально вскричал Гапон. – Рады тебе, как родному, веришь, нет?! Весь вечер угораем! Пора-а-адо-вал, брат! Силовик-затейник, ёпта! Вот я всегда говорил, если у человека есть чувство юмора, то и пиздюлей он навешает с улыбкой!

– Это Мукась рассказал?

– Ну а кто?! Он теперь твой фанат! И мы, кстати, тоже!

На дастархане Дмитрий Ростиславович изобразил жест “Рот Фронт”, но протрубил при этом:

– Вэ! Дэ! Вэ!..

Иваныч отложил комковатую салфетку. На футболке осталось вытянутое пятно.

Я заметил, что смотрит он хоть и насмешливо, но без прежней враждебности:

– Нагнал ты шороху! Налютовал на очередную статью!

– Вот скажи, Иваныч, – подхватил Гапон. – Взял бы его на должность злого следователя в отдел?

– Изобретательности мало! Одна грубая сила.

– Да ладно! Чистый же артистизм! Пёс Барбос и жидкий объебос, блять! – Гапон снова гулко захохотал. – Отымел Мултанчика как православного! По-ленински!

– Артистизм, Аркадий, – веско сказал Иваныч, – это когда берут ботиночки у подозреваемого, шлёпают ими топ-топ-топ по столу и до подоконника, только так, чтоб следы хорошенько отпечатались на бумагах. А потом достают табельный “макаров” и говорят, что сейчас кое-кого застрелили при попытке к бегству! Вот это я понимаю – режиссура!

– Ты, говорят, волыну отобрал у их агента Смита? – подхватил Гапон. – Оборзели вообще-то, козлы! Иваныч, это как? У них стволы.

– Да газовый, наверное, – предположил Иваныч.

– Травматический, – приврал я для солидности. – Резинострел.

– Это как? – хохотнул Гапон. – Присосками, что ли, стреляет?

– А-тях-тях! Присосками!..

Пока я раздумывал, высказать ли Гапону, что я на самом деле думаю про сложившуюся ситуацию, он предусмотрительно скорчил постную гримасу: