Информация с театра военных действий в кампанию 1812 года доходила до Петербурга скупо, с большими задержками и порой была очень противоречивой. Город был непривычно тих и пуст. Военные были при армии, оно и понятно. Покинули город и многочисленные тыловые службы. Остались в городе лишь те, кто по возрасту или по состоянию здоровья не могли оказать помощь армии. Но и они не сидели без дела. По возможности общались между собой, создавали на собственные пожертвования госпитали, закупали продовольствие для нужд города. Вовлечены в этот процесс оказались и городские обыватели. Никто не хотел остаться в стороне от происходящих в стране событий.
Отправив в июле сына в действующую армию, Иван Николаевич стал искать возможность приложить свои силы на пользу отечеству. Немногое было ему под силу Разве что писать какие-нибудь бумаги. Оказалось, однако, что потребность в таком человеке у военного ведомства имелась. Именно такую работу, читать и писать бумаги, и предложили там Ивану Николаевичу.
После начала военных действий задачей «Особенной канцелярии» или того, что от нее осталось сейчас в городе, стал, в том числе, сбор текущей информации о реакции населения на ход кампании и ее обобщение. Результаты докладывались лично государю императору еженедельно. Текущая информация такого рода поступала в военное министерство в виде двух основных потоков: донесений армейских командиров разного уровня, а также небольшого числа писем от простых людей, чья жизнь оказалась потревожена войной.
Для обработки донесений у военных была специальная группа офицеров, которая прекрасно справлялась со своей работой. Но личные письма от граждан страны, огромная часть которой была охвачена войной, по объему и по кругу затрагиваемых вопросов многократно превышала военные донесения. Есть ли в этих письмах хоть какая-то полезная составляющая, было непонятно. Сначала военные попытались разобраться с письмами граждан своими силами, но скоро поняли, что хотя в этом потоке, наряду с откровенной ерундой, содержится много полезного, собственных сил для извлечения этой самой пользы никак не хватает.
Вот на этом и сошлись интересы Ивана Николаевича и военного министерства. Теперь каждый вечер посыльный военного министерства стал привозить отставному полковнику сумку с поступившими за день письмами.
Первое время Иван Николаевич разбирался с письмами один. В день ему удавалось обработать до ста писем.
Но их число быстро росло. Потребовались помощники. Скоро нашлись еще два отставных офицера, которые стали приходить к Ивану Николаевичу домой. Втроем они так и проработали вместе до глубокой осени 1812 года, когда война ушла с территории России, и поток писем начал иссякать.
Больше всего Ивана Николаевича и его помощников угнетали в письмах даже не военные преступления, чинимые неприятелем, а огромное число случаев казнокрадства, воровства и разгильдяйства в собственной армии, в службах ее снабжения, пренебрежения со стороны командиров и интендантов к собственному населению, справедливо ожидающего помощи от своих войск в решении житейских проблем.
Письма, содержащие конкретные факты подобного рода, Иван Николаевич собирал в особую папку, делал из них выписки и составлял целые реляции, думая при этом, что вряд ли подобным делам дадут ход. Война все спишет. Так оно и случилось на самом деле.
Делал свое дело Иван Николаевич, а думал о сыне. Как он там, не ранен ли? Мысль о том, что Андрея могут убить, он гнал от себя прочь. Потом пришло сообщение о Бородинском сражении. Стали появляться списки убитых, раненых, взятых в плен, пропавших без вести. Ни в каких списках сына не было. Это и радовало, и пугало Ивана Николаевича: «Раз не видели убитым, значит, жив», — думал он. И ждал появления сына дома. Ждал каждый день. И этот день настал!
На закате короткого декабрьского дня крытый возок на санном ходу подкатил к крыльцу дома Ивана Николаевича. Федька со Степкой, подхватив на руки Андрея, внесли его в дом. Возникший переполох был немедленно пресечен хозяином. Андрея, как был в одежде, положили на софу в гостиной, раздели догола и накрыли простынями и одеялами. Андрей был в жару и надсадно кашлял. Вслед за Андреем внесли в дом и французского офицера. Ему тоже нашлось место в гостиной.
Сделав свое дело, мужики вышли из барских покоев, и тут Степка вдруг закачался и тихо осел на крыльцо. Федька даже не успел его подхватить. Вчетвером снесли Степку в людскую, там уложили и раздели.
Самым крепким, как и следовало ожидать, оказался Федька. Он в тот же день предстал перед своим семейством — женой и двумя сыновьями. Вручил каждому из них подарки, заготовленные им в походе и сохраненные несмотря на все тяготы пути.
