Утро выдалось трудным, уже третье утро подряд. Было жарко. А я еще вечно попадал впросак с термобельем. Один раз я снял его — но вдруг похолодало, и я замерз. На следующий же день, когда я надел его опять, солнце палило нещадно, и к обеду я весь взмок. Много сил отнимала и дорога. Тем утром у меня было два опасных момента, когда мне казалось, что я вот-вот упаду. Да и триста километров в день по бездорожью тоже не способствовали улучшению настроения. У меня вновь засосало под ложечкой: прежде такое случалось лишь на тренировках в Уэльсе, когда у меня порой возникала мысль, что я не справлюсь и буду лишь в тягость Чарли и остальным.
Мы вновь тронулись, и уже через несколько километров я уронил свой мотоцикл.
— Теперь все грохнулись по одному разу! — прокричал я Чарли, когда он помогал мне поднимать мотоцикл. — Может, устроим соревнование?..
Еще через несколько километров дорога превратилась в болото. Мы поехали прямо по пустыне, в нескольких сотнях метров в стороне от дороги, выискивая проезд меж грязью и лужами — сердце у меня в груди бешено колотилось. Через некоторое время мы вернулись на дорогу, и на этот раз настал черед Клаудио ронять мотоцикл.
— Не унывай, — сказал я ему, — мы все-таки одолели сто пятьдесят километров.
Мне надоело ехать позади, ничего не разбирая из-за клубов пыли, поднимаемой Чарли и Клаудио, и я потребовал пропустить меня вперед. И внезапно обрел свой ритм. Настроение сразу поднялось, и я развивал приличную скорость на песчаных участках, воображая, будто мчусь на ралли Париж — Дакар, и выбирал оптимальные пути меж рытвинами. И вдруг обнаружил, что лежу на земле, а сверху нещадно палит солнце. Зарвавшись, я потерял управление и снова грохнулся. Мы продолжали пробиваться вперед, это очень напоминало аттракцион «американские горки». И с эмоциями тоже творилось что-то непонятное. Вот только что я просто наслаждался, был счастлив и всем доволен. В следующую минуту я, в полном спокойствии, ни о чем не думая, просто мчался вперед. А еще через несколько мгновений вдруг становился ворчлив и раздражителен.
От тряски наша система связи перестала работать, и мы уже не могли говорить друг с другом в пути. Тишина и долгие часы в седле дали мне возможность уйти в себя, и меня захватил поток мыслей. Работа актера всегда была очень важна для меня, но теперь я ощущал себя свободным от нее. В минувшем году я частенько мечтал о бегстве — хотя бы ненадолго. И поскольку в большинстве фильмов актеров на роли утверждают лишь в самый последний момент, я не представлял, чем займусь после окончания поездки. Я как будто пребывал в подвешенном состоянии, не зная, какой предпринять следующий шаг. Я даже пошутил на пресс-конференции в Лондоне перед отъездом, что, быть может, вообще не вернусь к актерской карьере. Это была всего лишь шутка, которую присутствовавшие репортеры восприняли слишком серьезно, однако в каждой шутке есть доля правды. Я вовсе не хотел бросать ремесло актера, хотя определенные сомнения у меня и возникли. Может, мне годик поработать в театре? Или же настало время самому поставить фильм или пьесу?
А почему бы и нет? Надо всего лишь принять решение. Я никогда не был карьеристом. Меня всегда больше привлекали действительно интересные проекты. Однако, возможно, сейчас-то и настало время критически все переосмыслить и решить, как жить дальше. А еще меня беспокоило, как отнесутся режиссеры, что я временно пожертвовал работой ради путешествия вокруг света.
А вдруг мне теперь больше не будут присылать интересные сценарии? Я ощущал себя оторванным от жизни. А в моей работе это особенно рискованно. Режиссеры и агенты по кастингу либо помнят о тебе, либо же напрочь тебя забывают. Третьего не дано. После театрального училища я работал почти без перерыва и сейчас впервые не был никуда заявлен. Разумеется, все это не могло меня не беспокоить.