«Шура права!» — подумала я.
— А как Минц?
— Он давно готов на все… Понимаешь, Галка, он говорит мне, что прожить с человеком всю жизнь рядом, но не вместе, — страшно…
«Рядом, но не вместе»…
— Ну, а ты что надумала? — обняла меня Шура.
— Ничего…
— Знаешь что — поживи эти дни у меня!
— Спасибо…
Но пожить у Шуры мне не пришлось. Как только я появилась на работе, патрон встретил меня словами:
— Галина Ивановна, вам необходимо выехать на Пристань. Надо договориться с деревообделочным комбинатом отгрузить вне очереди вот этим клиентам, — Кущ дал мне список, — засольные сараи и клепку. Сами понимаете, Булатов начудил, а на севере ждут пиломатериал. Люди-то ни при чем…
Я поинтересовалась:
— А как же с теми коносаментами?
— Разберемся, деньги порт заплатит. Я уже написал извещение — дело теперь за предъявлением иска.
— Интересно, как на это посмотрит Булатов?
— Грозится и меня и Дудакова выгнать…
— А вы?
— Что ж я?.. Я действовал, как подсказывали мне совесть и закон.
Узнав, когда отходит катер, я забежала домой, переоделась, взяла небольшой чемоданчик, потрепала за курчавую шерсть Малыша. Он, будто чувствуя, что я уезжаю, прижался к моим ногам, пока я предупреждала бабушку, что отбываю на четыре дня, и объясняла, чем кормить Малыша. Валентину — его дома не было — не написала ни слова. Зачем?..
У причала, откуда должен был отойти речной трамвай, я увидела Ваню Толмана.
— Ты куда это собрался? — улыбнулась я.
— К сестре на Пристань. Огород надо помоць вскопать. Полусил отгульные дни, вот и еду. Давно, однако, не виделись.
— И я туда же.
— Знасит, вместе. А вы зацем?
— Я — в командировку.
— Однако, совсем хоросо! — весело сказал Ваня. — Рецку показу, однако.
Вскоре мы отчалили. Катер медленно пробирался вверх по Гремучей, унося меня все дальше и дальше от неурядиц и треволнений последних дней. Река настойчиво сдерживала ход катера упругой уздой течения. С волнением смотрела я на берега реки, потому что ни разу еще не побывала в верховьях. Сначала с океана тянуло ледяным ветром, потом, как только река начала петлять в отрогах сопок, стало тише. На берегу океана ветлы еще оголенные, а здесь уже опушились. Вовсю греет солнце. Чем дальше мы шли, тем больше мелькало зеленых пятен — по лугам рос пырей, развертывала листья черемуха. Наперерез нашему катеру из камышей взлетали непуганые утки, садились рядом на воду. Вот плюхнулся влево от катера гусь-гагара, озорно нырнул в воду и вскоре появился метрах в пяти от нас на бурлящей волне. Когда катер выруливал на крутом повороте реки, я залюбовалась донными завихрениями, или, как у нас их называют, майнами. А как только свернули влево, увидели идущий навстречу нам с верховья буксир с баржей — на ней горы свежей клепки, загорелые девчата что-то кричали нам, смеялись. Ветер подул ласковый, теплый, он как-то по-собачьи лизал наши замерзшие лица.
Едва скрылась баржа, как справа, из-за утеса, показался грозный вулкан Шивелуч. Ваня подошел ко мне, стал рядом у фальшборта.
— Кое-кто пугает Камсяткой — сыбко холодно, мол. Однако, неправда это. Не верьте никому. Сопки хотя и в снегу, а сердце у насей Камсятки горяцее, и любит она людий тозе с горяцими сердцами. Вы поймите, Ивановна, орла в инкубаторе не вырастить. Верно ведь? Посмотрите, какие девсята на барже! А река наса, однако, чем не река? Эх, добраться бы нам с вами до Тумрокской пади! Рыбы там как в бочке, лебеди непуганые. Сибко хороса река! Вот возьмем отпуск вместе — все показу!
Да, для Вани все здесь, в долине, родное, любимое, о чем бы он ни говорил: и о том, как в тундре каюрил, и как приходилось в мороз спать на снегу вместе с ездовыми собаками, и как они, лежа на тебе, дружески согревали своим теплом. Разве забудешь когда-нибудь это верное собачье тепло? Ваня рассказывал о том, как над багряными сугробами поутру встают, мерцают желтым и красным огнем ложные солнца — одно посередине, а два, словно уши, по сторонам. Разберись попробуй, какое из них настоящее, а какое шайтан подослал для потехи.
— Ивановна, собака умный зверь, ой умный! Совесть есть, душа есть. Помню, ушел мой отец рыбачить на Командоры. Дело было осенью. Всю зиму проработал он на островах. Собаки сыбко скучали о нем. А когда весной должен был подойти первый пароход с Беринга, они — еще и судна не видно было — побежали к океану и такой истошный подняли вой — прямо душу выворачивало. Стосковались…
Слушая Ваню, я почему-то вспомнила, как зашел он ко мне после охоты, достал из-за пазухи Малыша и сказал: «Любите, не обизайте, хоросый друг будет!»
Ваня и Валентин — какие они разные!.. Одному судьба отвалила полной мерой доброты и сердечности, другого совсем обнесла своими щедротами. А Игорь! Как переживал он, когда я попала в беду, под Новый год… А Валентин даже и не спросил, что со мной было за время его отсутствия…
Мне, после вчерашней ссоры с ним, отрадно было стоять сейчас с Ваней — боль немного притуплялась; отрадно было впервые видеть чудесный край. Ведь кроме Усть-Гремучего и океана я нигде на Камчатке не была еще.
