Вот и сейчас Матвей, обливаясь потом, снова пытался затянуть строп под доски, но у него не получалось. Рядом вдруг выросла тень. Матвей хотел было повернуться, но неожиданно на его плечо легла широкая ладонь Покровского-Дубровского. Сутулая спина Матвея разогнулась, и он хмуро бросил:
— Как-нибудь сам зацеплю, в помощниках не нуждаюсь…
— Эх ты, тяпа-ляпа, шапка набекрень. Между прочим, сходи-ка в обогревалку да забери свои яблоки…
— Я их там не оставлял!
— Не оставлял, так тебе оставили. Бригадир на всех купил ящик, вот и поделил. Иди, не ерепенься…
Матвей недоуменно посмотрел на Виктора.
— Чего уставился, иди… — И, достав из кармана сочное красное яблоко, впился в него зубами. Достал еще одно и протянул мне: — Галина Ивановна, отведайте…
Матвей обтер руки о спецовку и пошел в обогревалку. Вместо него на застропку встал Виктор.
Минут через десять Матвей вернулся. Он с наслаждением грыз молодыми зубами сочное яблоко. Предложил было одному, другому грузчику. Ребята отказывались — у них были свои. А я, чтобы не обидеть парня, взяла одно.
Принимая яблоко, я подумала о Матвее. Все мы на первых порах, как только человек вышел из беды, стараемся помочь ему, подпираем плечом. А дальше?.. Что же дальше? Люди могут пособить, поддержать. Но каждый из таких, как Матвей, в конце концов сам должен схватиться со своим недугом, сам должен ломать черту рога. Личность, по-моему, обязана искать и находить себя и в ответ платить людям достойно. Иной же человек, наоборот, только и знай тянет других за руки, канючит у них уйму забот о себе, сам же не дает ни на полушку. Меня почему-то охватило беспокойство за Виктора, припомнились его нервозность, метания, горячка. Не опоздать бы вовремя подать руку вот такому, как он, пока совсем не отчаялся, увидеть в нем человека, иначе…
Ведь сломленная личность обновляется в страшных муках.
Взгляд мой остановился на лиловатых хребтах сопок. Вечный снег лежит на них, из-под него бьют горячие ключи, магма клокочет в кратерах, курятся вулканы… Геологи говорят: «Камчатка — земля молодая, с характером, только-только еще складывается». Что ж, пожалуй, это так. Характер Камчатки выковываетея на большом огне. Люди тоже выковываются на огне. Мне очень хочется верить в то, что из Матвея получится когда-нибудь настоящий человек.
Матвей доел яблоко и вдруг неожиданно для меня проговорил:
— Квартирку надо менять. Хочу из нового домика тягу дать, а то, чего доброго, влипнешь…
— Почему? — вскричала я, недоумевая.
Все тяжело вздохнули, а Кириллов безнадежно махнул рукой.
— Вы разве не знаете?
— Я только что с Пристани…
Покровский-Дубровский присвистнул и, оглянувшись, заговорщически прошептал:
— Влипли мои кореши, как говорится, ни за понюх табаку…
— В чем дело? Объясните толком.
— Домики-то эти мы, дураки, строили из ворованного материала. Понятно?
— При чем же тут грузчики? Отвечать будет тот, кто давал им материалы, — сказала я, поняв, о чем идет речь.
— Да тут говорят, — вмешался в разговор Степанов, — что и нас судить будут. Жена вот уже который день в слезах ходит, кричит на меня: вызвал, мол, на край света, а сам опять сядешь, антихрист. Как ее успокоить, ума не приложу. Зайдите к нам, Галина Ивановна, поговорите о жинкой.
— Обязательно зайду, — пообещала я. — Вам бояться нечего, лишь бы душа была чиста.
— Душа-то душой, а где жить будем?
— Как это где? В домах.
— Ломать их, наверно, будут…
— Голову кто-нибудь на этом деле обязательно сломает, а жилье жильем и останется. Как жили, так и будете жить.
Мы подошли к ряду новеньких, недавно выстроенных домиков. Когда-то Шура, да и я, глядя на них, радовались, теперь же, с той поры, как стала известна вся история их постройки, они мне не казались такими красивыми, как раньше…
— Значит, зайдете? — повторил Степанов, когда я с ними прощалась.
— Обязательно.
Не помню сейчас почему, но я медленно пошла к тем окнам, которые так манили меня раньше, — к окнам нашей с Валентином комнаты. И тут что-то словно толкнуло меня. Я остановилась. Зачем я туда иду? А если Валентин дома?.. Что, что я скажу ему? И я повернула к бараку, в котором жила Шура. Постучав, открыла дверь и сразу увидела Толю Пышного, сидевшего за столом. Он протянул мне руку, с явным сочувствием пожал ее.
— Неужели это правда?
— Что именно?
— Говорят, расходитесь?..
— Да, расходимся.
Должно быть, Шура ввела Толю в курс моих дел. Потому и выглядел он немного недоумевающим и растерянным.
— Послушай-ка, Галина, ведь ты же член партии, член бюро. Что скажут люди? Булатов просил уговорить тебя не делать этого шага, особенно сейчас, перед отчетно-выборным собранием…
— Собрание?.. А когда оно состоится? Я с этой поездкой на Пристань совсем выбилась из колеи.
— Сегодня в восемнадцать ноль-ноль, через час, — И, повернув голову к Шуре, спросил: — Так, значит, договорились?
— Нет, — твердо сказала Шура.
— Ну, смотри, как бы тебе хуже не было. Мое дело — предупредить… — Сказав это, Пышный вышел.
— О чем он просил тебя? — поинтересовалась я.
