К полудню мы с Ваней были уже в Усть-Гремучем. Я вышла на берег океана — что-то новое, до сих пор не виданное было в его облике. Он отливал густой синевой весеннего неба. Сощурив глаза, я смотрела, как шумно пенилась, надвигаясь на берег, темно-фиолетовая волна. Топорки, кося крылом, с жалобным криком носились над пенистыми гребнями. Вода медленно вздымалась, становясь прозрачной, как глыба кристалла. В ней мелькали черные тени маленьких рыбешек и водорослей. Вот высоко взметнулась еще одна огромная волна. Косматый ее загривок вздыбился угрожающе. Затаив дыхание я ждала, когда водяная стена разобьется. Она становилась все выше, словно бросала вызов нашей кошке. Я едва поборола в себе чувство безотчетного страха, которое вскоре утонуло в глухом гуле, в последнем дыхании волны, когда ее бег по глади океана пришел к концу и она обратилась в беспорядочную взбудораженную пену. И уже передо мной был не гремящий вал, а нежный, похожий на веселый смех ребенка, звонкий ломающийся всплеск.
Первый из знакомых, кого мы с Ваней увидели на пирсе в Усть-Гремучем, был Лешка Крылов. Он стоял к нам спиной у носа своего новенького катера в сдвинутой на ухо мичманке и что-то записывал.
— Леха! — крикнула я.
Он оглянулся и весело заулыбался:
— Здорово! Уже прикатили? А я вот… понимаете, сдаю красавца.
— Посему? Тебя сто, сняли? — воскликнул Ваня.
— Э, нет, меня с повышением поздравить надо! А вы и не знаете ничего? Вот друзья! Хорошо, что успели вернуться, а то бы и не застали нас…
— Как это не застали? Куда ж ты собираешься? — спросила я.
— Идем в Корсаков за плавкраном. И знаешь, кто ответственный за перегон?
— Кто?
— Игорь!
— Кто-кто?.. Игорь? Как же он в Корсакове оказался?
— Радиограмма подписана им. Он-то и просил направить меня капитаном. Понимаешь?
Меня обожгла мысль — Игорь рвется сюда!.. Нет вызова — так он другим путем… Лешка тем временем продолжал:
— Я иду капитаном! Такого крана сроду не видел Усть-Гремучий! «Блейхерт»! Соображать надо. Был бы ты дома, — повернулся Лешка к Ване, — тебя б взяли радистом.
— Радистом? — переспросил Ваня. — А сто, разве на плавкране и рация есть?
— Сразу видать, темный человек! — махнул рукой Лешка. — «Рация есть?»! Да там целая радиорубка, помощней всей вашей радиостанции. Понятно?
— А еще кто с вами? — спросила я.
— Боцманом — Шеремет, механиком — твой Валентин.
— Но ведь он не имеет диплома!
— В Корсакове сдаст экстерном на механика-универсала третьего разряда. Батя дал ему в учкомбинат отношеньице. Ты бы, Галина, со своей стороны поговорила с Ерофеевым — у него в Корсакове дружок капитаном порта… Как-никак поддержка.
— Еще чего не хватало, — с нескрываемым раздражением сказала я и тут же поинтересовалась: — А ты-то чего болеешь за Валентина?
— Да как же, ведь он — твой муж…
Ничего не ответив Лешке, я лишь пожала плечами и вздохнула.
Неподалеку работали Степанов, Кириллов и все остальные ребята из бригады грузчиков. Я сразу почувствовала себя дома, среди своих. О Валентине не хотелось думать. Но мысли о нем все равно преследовали меня. «Как же он может сдать на механика третьего разряда, да еще и универсала, когда у него нет даже семилетнего образования? Что-то не то… Булатовские штучки!»
Думая об этом, я подошла к грузчикам.
Матвей возился у стропа — никак не мог завести его под груз. Кириллов легонько оттолкнул его плечом и двумя-тремя ловкими движениями оцепил штабель.
Лебедка заработала, гора досок поплыла в трюм.
Я заметила, какой благодарный взгляд бросил Матвей на Кириллова. Бригадир же, сделав свое дело, как ни в чем не бывало отошел в сторону. Не последовало ни «внушений», ни «прочисток». Просто молча отошел — и все. Меня это удивило. Раньше без подобных «прочисток» не обходилось ни одного дня. Помню, Кириллов то и дело сверлил серовато-стальными, навыкате глазами Матвея. А тот, морщась, не выдерживая пронзительного, сурового взгляда Кириллова, почешет затылок и отворачивается. Не мог он переносить эти молчаливые «внушения», тяжело вздохнув, старался в таких случаях работать остервенело, как будто бился с нечистой силой, чтоб не придирались. При этом курил одну папиросу за другой и, как мне казалось, клял в себе того до убожества жалкого неудачника, который уживался в его душе с другим человеком — работягой и настоящим парнем.
В последнее время Матвей, чтобы избежать осуждающих взглядов бригадира, работал с какой-то невероятной одержимостью, не хуже Степанова или Шеремета, но равным среди других членов бригады все же себя не считал. Он не раз признавался мне в этом. Вероятно, Матвей догадывался, что его доля в бригадной выработке достигалась бесхитростной, грубой физической силой, и только. Труд же остальных членов бригады озарялся не известным Матвею сдержанным внутренним светом, похожим на свет огня в горне.
Какая страсть раздувала этот огонь — Матвей не понимал. Он не мог понять этого, как не мог понять и отношения ребят к нему. Он прятал душу свою перед в ими за семью замками, хотя грузчики, судя по всему, относились к нему теперь не плохо.
