— Неужели ничего нельзя сделать?
— Можно, да невыгодно. Вы думаете, почему топляки торчат? Да потому, что бревна пускают россыпью, как говорят, молевым сплавом. Лесникам удобнее так, чем вязать плоты. Черт бы их побрал! Придется стопорить.
— Почему?
— Надо помочь ребятам стянуть плот. Толкнем разок-другой, пусть тащат. А вы тем временем сходите на берег, погуляйте. Идите вверх по реке, догоним… Может быть, боитесь?
Мне почему-то стыдно было признаться в том, что я действительно боюсь, и Смирнов, очевидно заметив это, сказал:
— С вами пойдет матрос, жимолости насобираете. Она сейчас хоть и зеленовата, но компот из нее превкусный получится. Не пробовали еще камчатской ягоды?
— Нет…
— Тогда попробуйте.
И вот мы на берегу. Сколько цветов!.. Я стала собирать их. Лилии, желтые и красные, с чашечками, полными света и тепла.
— Сюда, сюда! — закричал матрос.
Я побежала по тропинке вдоль реки. Странно: вверху на сопках снег, а здесь душно от зноя. Я сняла куртку, перекинула через руку. Хорошо! Можно с утра до ночи бродить по солнечным склонам сопок.
Матрос стоял у куста жимолости и бросал ягоды в ведерко.
— Помогите-ка мне насобирать ягод! Хочу посмотреть, как будут плот стягивать. Мне еще и обед команде надо готовить.
— Обедом займусь я сама, как только вернемся.
— Что ж, спасибо.. А знаете, в этом году много будет ягоды — жимолости, малины, ежевики… Посмотрите, сколько завязи! Вон уже кое-где и ягодка наливается.
Я посмотрела на заросли малины и вдруг обомлела от ужаса: метрах в двадцати от нас, в малиннике, стоял огромный медведь.
Медведь был действительно великан, почти черной масти, с белой манишкой во всю грудь. Продолжая кормиться, он лениво бродил по зарослям, изредка опускался на лапы, с наслаждением лакомясь кислыми муравьями и личинками. Собирая эту дань, он то и дело поднимал мурло — ждал, не потянет ли от реки запахом большой добычи. И вот он увидел меня…
— Медведь!.. — закричала я и, не помня себя, понеслась к берегу.
Матрос бросился за мной. Только у самой реки мы остановились, тяжело дыша.
— Кто это за вами гонится? — громко спросили с баржи.
— Медведь!..
— Давай ружье!.. — Старшина баржи схватил двустволку и прыгнул на берег. — Где косолапый?
На катере, наверно, услышали это, потому что Смирнов крикнул:
— Не стрелять, слышите? Старшина, вернись на баржу!
Охота, конечно, не состоялась.
Тем временем я уже была на плоту. Меня заинтересовала сплотка древесины. Пучки бревен были развернуты, того и гляди развалятся.
Кое-как перебравшись через бревна, я очутилась на конце плота.
— А почему пучки у вас развернуты? Разве это стандарт? — спросила я у капитана, буксировавшего плот.
— Какой дают, такой и ведем.
— Но ведь он рассыплется!
— Не он первый, не он последний, — равнодушно сказал капитан.
— Вот-вот, не он первый, не он последний! — вмешался подоспевший Смирнов. — Такие вот, как ты, всю реку загадили. Берут плохие плоты и ведут. Из десяти доводят до устья от силы три.
— Ну ладно, ладно, хватит травить, — тем же тоном остановил капитан Смирнова. — Так ты толкнешь сзади? Задержишься с часок, никто не осудит — товарищу помогал.
— Толкну.
Вместо часа с плотом провозились целых четыре.
За это время я нажарила карасей и сварила компот. Ела почему-то без аппетита, а команда хвалила обед. Кое-кто даже попросил добавки. Ребята все твердили: «Вот бы нам такого кока!»
На пристань пришли ночью и простояли до утра. Утром поставили баржу под разгрузку и отправились дальше. Теперь наш путь лежал к самому сердцу Камчатки, где я еще ни разу не побывала.
Стало жарче. Я в одном платье загорала, лежа на носу катера. С удивлением и восторгом любовалась я всей благодатью, окружавшей меня, как пришелец из другого мира, более сложного и сурового, и думала о том, как неожиданно и безгранично щедра жизнь. Воздух вокруг был легким, свежим и добрым, небо чистым и успокаивающим. Мне почудился аромат горных лютиков, и я сразу захмелела от ветерка.
В суете утомительных, однообразно бегущих дней я забыла, что есть на земле иной мир — мир тишины, душевного согласия, радости, солнца. И вот теперь, наслаждаясь все этим, я поняла, что никогда не надо отчаиваться, роптать на жизнь, считать себя неудачницей и самым что ни на есть разнесчастным человеком. Уж если тебе не повезло, стало тяжко, иди к морю или в лес — сам не заметишь, как растают твои печали, отойдут, забудутся горести.
Люди по странному недоумению иногда обкрадывают самих себя, забывают превращать серые будни в праздник. Ведь жизнь вокруг нас — чудо, и каждая минута — дар счастья. В какой-то хмельной усладе я на минуту закрыла глаза. Не верилось, что мы на Камчатке. Казалось, катерок наш лениво шлепает по Днепру… Вокруг солнце, зеленый огонь лугов, простор, лишь покрытые снегом горы напоминают о том, что мы на Гремучей. Ребята опять наловили рыбы, сварили уху. Экзотика! Было такое ощущение, будто я не на работе, а в плавучем доме отдыха. Вспомнив о вчерашней встрече с медведем, я встала я заглянула в рубку.
— Иван Иванович, — спросила я у капитана, — почему вы вчера не разрешили выстрелить по косолапому?
