Проснулась я утром в легком, радужном настроении. Еще бы: со мной Валька! А потом — очень хорошо прошел вечер, и сегодня праздник. Вот только Валентин немного надутый — сердится, что вчера меня обнимал и целовал на сцене Сашка Полубесов, когда мы играли сценку из «Медведя». Глупый, глупый, и когда он перестанет меня ревновать? Потянувшись, я шутя потрепала его за вихор.
— На улицу!
Быстро позавтракав, оделись и вышли.
Вот и на Камчатке праздник! Большие серые бараки, одна улица, кругом вода, и все же — праздник! На каждом доме флаг, люди нарядно одеты, на лицах улыбки, у одного из мальчишек даже пунцовый шар в руках. И откуда он взял его? Я рада, лишь Валентин ко всему безнадежно равнодушен.
— Какая там демонстрация! — заворчал он. — Помесят грязь — и все…
Ну нет, мы пойдем! Мы тоже пронесем свою песню через весь Усть-Гремучий!
Около управления порта собралось много людей. Ко мне подошел Булатов.
— Певчая, надо еще дать один концерт. И знаете, где? В клубе рыбокомбината, я уже пообещал…
— Не знаю, что получится, Семен Антонович…
В разговор вмешался Валентин:
— Ничего не получится — мы идем в гости к маме!
— Ты помолчи, когда тебя не спрашивают, — оборвал его Булатов и добавил: — Да скажи своим хлопцам, что девятого, сразу же после праздников, все из палатки будут переселены в барак.
— Куда, куда?
— В барак! Выход из положения найден.
Я хотела было расспросить подробнее о переселении, но тут подошел парторг и начал советоваться с Булатовым о том, как быть, ограничиться ли митингом, или присоединиться к рыбакам и пройти с ними по поселку в одной колонне. Решили построиться и держать путь к рыбокомбинату.
— На смычку! — опять подмигнул мне Булатов.
Шли весело, с песнями, и когда приблизились к трибуне рыбаков, кто-то из них сказал:
— Еще и порта нет, а портовики уже организованный народ!
Как было приятно слышать это. И пели мы громче и слаженней, чем рыбаки.
После митинга Булатов спросил, как с концертом. Все в один голос закричали:
— Утрем нос рыбокомбинатовцам!
И утерли. Сразу после демонстрации мы повалили в клуб. Рыбаки встречали нас шумно. И вот я с Сашкой снова на сцене. Зал постепенно притих, как бары в утренний час, только лишь в дальнем углу подвыпившие рыбаки метали играть. Я не выдержала, прервала диалог с Сашкой и, шагнув к авансцене, крикнула в зал:
— Комсомольцы, поднимитесь!
Со скамеек встали рослые парни. Ребята поняли меня с полуслова — бузотеры были выметены из зала, как шелуха с палубы. Сашка незаметно пожал мне руку.
— Молодец!
Одобрение его обрадовало меня. Значит, наши разногласия и ссоры — в стороне, значит, он понял, что я тогда просто погорячилась. Пока я думала обо всем этом, Сашка два раза подавал мне реплики, наконец я освоилась и снова вошла в роль.
Как только кончился концерт, я, стараясь не замечать злого лица Валентина, пригласила ребят к себе. И они пошли, и это был мой настоящий праздник. С ними я совсем забыла о том, что надо идти к свекрови. Все забыла. Мне с друзьями стало так хорошо, что я опомнилась только тогда, когда хлопнула дверь.
— Кто это вышел?
— Валентин…
«Наверно, за папиросами», — подумала я и снова стала угощать своих гостей.
— Вы только попробуйте капусту: объеденье — не капуста! Вот вам и Камчатка! А рыбка — никогда, наверно, такой не едали…
Сашка отрезал от чавычьего брюшка дольку, наколол на вилку и провозгласил:
— Хлопцы, налетай — царская еда! Выпьем за хозяйку!
Лешка и Толя принесли в ведерке спирт. Продавался он из бочки на разлив, а ввиду того, что у ребят посуды, кроме ведерка, никакой не оказалось, они взяли спирт и дома развели его водой, у меня разлили в графин и бутылки, и теперь Лешка, подвыпив, приставал к Лене, куда она спрятала бутылку спирта.
Неожиданно я вспомнила о Валентине — что-то долго его нет. Я вышла в коридор и столкнулась в полутьме с Борисом и соседом, камчадалом Ваней Толманом. Конечно, позвала их к себе. Хотя за столом ни одного свободного места не было, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде, — хлопцы подвинулись и посадили с собой вошедших. И только они устроились, как меня позвали в коридор. Передо мной стояла Наташа, жена Вани.
Оглянувшись вокруг — нет ли кого, она сказала мне, что Валентин велел передать — он у матери и, если нужен мне, чтобы я шла туда, а с этой оравой, — Наташа кивнула подбородком на мою комнату, — ему здесь сидеть, мол, нечего.
Что же делать? Попросить ребят выйти из комнаты я не могла, да и не хотела, а потом они не орава, а люди, настоящие парни!
— И почему он такой нелюдим? — вздохнула я.
— Вся семейка такая, — сердито сказала Наташа.
— Какая «такая»? — поинтересовалась я.
— Живут как затворники — ни к ним никто, и они ни к кому. Боятся людей.
— А чего бояться-то? Что у них, дом от добра ломится, что ли? Ничего дорогого — ни ковров, ни мехов — не примечала я.
— Они деньгу копят, из-за этого и сыну, вашему мужу, не дали учиться, пацаном на работу пристроили.
Я почувствовала, что краснею, мне вдруг стало стыдно, что я обсуждаю Валиных родителей. Незаметно замяв разговор, я потянула Наташу в подъезд.
