И снова я принялась думать об этих денежных делах. В Панине я сразу отсылала деньги маме, а здесь ими распоряжается Валентин… А не открыть ли и мне свой счет и, как Валентин, начать накапливать десятки, сотни, стать такой же расчетливой, как и он?
«Нет! — рубанула я сгоряча ладонью по столу. — Я должна отучить его от этой идолопоклоннической страсти. Надо с ним спорить, драться, доказывать, что человек в наше время должен быть выше сытости. Ведь прав же был Горький, прав!»
И откуда накатило все это? Как хорошо жилось мне до Вальки! Я никогда не думала, что деньги, сберкнижка — самое главное на севере. А ведь есть люди, которые, приехав на Камчатку, садятся на сухари и чай, обкрадывают себя, невесть для чего накапливая рубли. Нет, Шура, Лешка, Толик, Сашка не такие. Сашка всегда раздает деньги и потом забывает, не спрашивает долгов. А то купят что-нибудь в складчину — приемник, например. Ведь получаем мы здесь довольно много, надо и быть щедрее. Вот я держу в руках мои подъемные — целых шесть сотен. Куда их девать? Стою и думаю. Напротив почта и сберкасса. Где-то далеко мама. Будь что будет — пойду на почту!.. А что скажет Валентин, мне все равно. Пусть что хочет, то и говорит.
Помню, однажды видела я в степи пожар. Давно это было, еще в детстве. Я до сих пор не могу забыть этой страшной, необыкновенной по силе картины. Ехала я с отцом в поезде. Паровик натужно тащил вагоны на небольшой взгорок. «Глядите — пожар!» — крикнул кто-то. Мы все приникли к окну. Недалеко от железнодорожного полотна горела в двух местах прошлогодняя высокая сухая трава. Жаркие валы огня с гулом катились друг другу навстречу. Пожар, наверно, возник от паровозных искр. Чем ближе сходились валы, тем быстрей возрастала их грозная сила, выше становились рыжие вихры огня. Наконец валы сшиблись и, свитые опаляющим ветром в один багровый жгут, поднялись к небу… Я потом не раз вспоминала эту картину.
…Мы сидели на партийном собрании, слушали доклад Булатова о ходе строительства порта. Я окинула взглядом зал — много в Усть-Гремучем прибавилось коммунистов, особенно за последние две недели. Сила! Народ главным образом приехал из Находки и Владивостока. Все внимательно слушали Булатова. Потом начались прения.
Мне очень понравилось выступление незнакомого мужчины. Я как-то не расслышала его фамилии. Каждое его слово било Булатова, как говорится, не в бровь, а в глаз. Булатов, присевший после доклада за стол президиума, багровел, но молчал. Незнакомец говорил о том, что руководство порта напринимало от рыбаков катера, которые давно подлежат списанию. Куда годны эти старые калоши? Подойдет навигация — не на чем будет работать. Иди за всякой мелочью к рыбакам.
— Нам, товарищи, нужен настоящий портофлот! — напирая грудью на шаткую трибуну, говорил он.
Потом остановился на штатах и штатном расписании и опять крепко задел Булатова. Незнакомец прямо так и сказал:
— Хоть вы и добились утверждения команды на катерах в шесть человек, но дело это противозаконное!
Я не сводила с него глаз. Был он невысок ростом, седоват, коренаст и крепок. И хотя форменный бостоновый костюм не сиял позолотой моряцких нашивок, все в нем вызывало симпатию.
— Шура, кто это? — спросила я.
Подруга пожала плечами.
— Первый раз вижу. По фамилии будто Бакланов…
Шура смотрит на собравшихся отсутствующим взглядом. Мысли ее далеко-далеко… Я ее понимаю: на днях Шура едет во Владивосток на профсоюзную конференцию — вчера наши портовики выдвинули ее делегатом. В воображении Шуры, наверно, уже сверкают огни большого города, видятся оживленные фойе театров…
Я поискала взглядом Куща, чтобы после узнать у него что-нибудь о выступавшем товарище, но Куща не было. Потом я вспомнила — ведь он же беспартийный…
Собрание между тем шло своим чередом. Состоялись выборы партбюро. Избрали семь человек, в том числе Толю Пышного, меня и того мужчину, который критиковал Булатова. Теперь я уже явственно услышала его фамилию — Бакланов… Все разошлись, остались только члены нового бюро. Секретарем партбюро инструктор райкома предложил избрать Толю. И вот Толя, теперь уже не Толя, а Анатолий Иванович, краснея, что-то бормочет: «Не справиться, не работал», — а инструктор райкома твердит:
— Справитесь! Двух месяцев нет, как приехали, а посмотрите, сколько вами сделано. Да и заместитель у вас что надо, — улыбаясь, кивает он на меня.
Услышав похвалу, я зло взглянула на инструктора, почувствовав, как вспыхнули мои уши. Не люблю, когда меня хвалят. В такие минуты я готова провалиться сквозь землю.
В это время Булатов взял слово. И что же? Вместо того чтобы подбодрить Толю, он обрушивается на Бакланова с упреками, что тот, не зная обстановки на Камчатке, начинает критиковать руководство порта. Толя тут же остановил Булатова:
— Стоп, Семен Антонович! А ведь товарищ Бакланов прав, да-да, прав, и мы во всем его поддержим!
Булатов разъярился.
— Видали?! — крикнул он представителю райкома. — Против меня уже и коалицию создают!
Все переглянулись — и хохот, а Толя, постучав о стол карандашом, сказал:
