Подошла к зеркалу. Почему-то назойливо тревожил, сбивал с толку загадочный взгляд Толи. В самом деле, что на меня смотреть? Глаза?.. Ничего в них особенного. Обыкновенные, серые. Чем я могу нравиться ребятам? А может быть… Смутная догадка заставила меня улыбнуться. Вот за что, наверное, нравлюсь я — за улыбку! Вызывающая, чертовски дерзкая улыбка. Зубы сверкают — ровные, сплошные, белые как кипень. В старое время бабушки о таких ярких зубах говорили — скатный жемчуг, сахарок. Почему мы иногда в грош ставим то, что дано нам природой? Не каждая из нас красива, но порой мы бываем очень милы. Кто-то искоса поглядывает нам вслед, восхищается нами, кто-то тайно вздыхает о нас, кто-то в позднюю пору, заложив руки под голову, долго-долго не может заснуть, все думает, и чудятся ему глаза той, недоступной и гордой… Глаза, которые не одному парню прожгли душу!
Толя! Вот уж не поверю! Ей-богу. Хоть и болтал тогда Сашка в палатке, а я все равно не верю. Почему же он в таком случае…
Думая о Толе, я все время смотрелась в зеркало. В комнату косяком падало из окна солнце, и по белому потолку от зеркала бегал и трепетал зайчик. Мне показалось, что зеркало, заигрывая с солнцем, безрассудно расплескивает что-то очень дорогое для меня, до боли близкое. Да, память зеркала много хранит тайн, встреч, радостей, исповедей. Оно помнит моих друзей и подруг, помнит Игоря…
Родной, ничто не может стереть в моей памяти твоего имени. Вижу твои глаза, руки, походку, губы, твои переливчатые золотые волосы — от них не оторвешь взгляда! Как только мы с тобой выходили из диспетчерской, ты прятал свой «золотой запас» под мичманкой. Когда-то в Панине, бывая у меня, ты перед этим зеркалом поправлял галстук. Оно со мной. Оно хранит твой рот, улыбающийся или удивленный, хранит твои задумчивые теплые глаза, дремучую путаницу твоих волос… Зеркало беспристрастно ко всему: оно запомнило и мои слезы, и мое глупое кокетство, оно запомнило тоску в моих глазах, и надежду, и ожидание. Оно многое помнит.
Я смотрела в зеркало, и мне чудилось лицо Игоря, вылепленное сильно и нежно. Ничто не смогло затмить его.
В комнате уютно и тепло. Как будто не отсутствовала я семь суток. Даже висел отрывной календарь. Сегодня — четвертое января. Как я соскучилась по этой комнатушке! Но чьи же это руки похозяйничали в моем уголке?..
Без стука в комнату вошла бабушка Баклановых. Она обняла меня, всплакнула, а потом тоном, не терпящим возражений, сказала:
— Сейчас мыться, переодеваться, покушать и спать! И как же это, голубка моя, так случилось?..
Робко вошли и сразу же окружили меня ребятишки, начали с изумлением разглядывать. Санька Бакланов, как мне казалось, даже хотел пощупать — действительно ли жива я.
— Страшно было, тетя Галя?
— Страшно, Саня, страшно.
— А вот и неправда! Чего ж вы смеетесь?
— Что же я, по-твоему, должна делать?
— Спать, обедать, мыться, — сказал вместо него вошедший в комнату Ваня Толман. — Вода у нас все время горясая, поддерзываем огонь вот узе сестые сутки. А стобы вам, Галина Ивановна, не скуцно было, я скоро медвезонка подарю…
Странно, очень странно. Надо же было испытать шесть суток шторма, чтобы по-настоящему увидеть всю красоту жизни. Глаза мои обрадовались всему — и сосулькам на солнечном пригреве, роняющим звонкие капли, и ясным глубоким далям, и ветру в вышине, очищающему синюю эмаль неба от свинцовых туч, и искристому блеску подтаивающего снега, и неистовому лаю собак… Все волновало меня. Люди казались теперь ласковей, добрей, стук матросских сапог по коридору управления звучал для моего уха нежной музыкой. Я даже простила Алке ее бесстыдное заигрывание с женатиками и при всех, как только налетели друг на друга при входе в управление, расцеловала.
А ведь были дни, когда на меня наводил уныние наш не ахти как обжитой берег и эти вечно захлюстанные собаки, и полуслепые окна в общежитии грузчиков, и снег, снег, бесконечный, жуткий снег, заваливший наш поселок до самых труб…
Милая наша кошка! Я чувствую теперь, что крепкие нити связывают меня с тобой. Я не променяю тебя ни на Гурзуф, ни на Ялту.
Погода сегодня тишайшая, океан спокоен, и только бары свирепствуют, как всегда. Я слышу звон взбаламученного песка и гальки, бульканье и клокотанье, мирный отдаленный вскрик чайки над водной гладью, вижу, как вдруг, ни с того ни с сего, вздымается зелено-голубая изогнутая громада, туго выпучивается, как бы наливаясь молодой озорной силой; и вот уже понеслась, покатилась она, закипая и становясь все выше и выше, все быстрей и шумливей. Минута, другая — и она неожиданно с гулом рушится, и не остается от громадной волны ничего, только удирающие назад, в океан, струйки и звенящий песок да шуршащая пена…
Океан дышит в лицо свежестью и силой. С недавних пор он стал мне еще ближе и понятней, как день ото дня становится понятней характер доброго, не совсем уравновешенного, чуть-чуть взбалмошного друга. Я стою на берегу, и воображению моему рисуется город будущего — Усть-Гремучий. Он под стать океану — вольный, большой, белокаменный и далеко виден с рейда…
