— Глупости! — вдруг громко сказала Шура.
Минц отвел глаза в сторону. В его взгляде я увидела сожаление и нерешительность. Продолжая следить за ними, я совершенно не слушала того, что говорит Полубесов. Сашка, сжимая мою руку, спросил:
— Миледи, что с вами? Я не узнаю вас сегодня!
Я не ответила, потому что корабль остановился, музыка угасла.
— Благодарю, — услышала я голос Минца.
Мне страшно захотелось дать ему пощечину. Рядом с ним сияющая, счастливая, ничего не подозревающая жена, а он… И тут же я подумала: «Но при чем здесь Минц? Ведь пригласила его Шура!..»
Говорят, чужая беда тяжелее своей. Возможно, что это и так. Минуло два дня. Шура больна. Я догадываюсь кое о чем: она не хочет дожидаться, когда я договорюсь с врачом.
— Шура, я все-таки вызову доктора.
— Да что ты, Галина? Смотри не вздумай кому-нибудь выдать меня! Просто я простудилась, через два дня выйду на работу, понятно?
— Да, но… — нерешительно проговорила я. — А вдруг что случится?..
— Никаких вдруг, все в порядке. — Шура вздохнула и вдруг заплакала.
Я присела на край постели.
— Не расстраивайся…
— Кто тебе сказал, что я расстраиваюсь? — Она посмотрела на меня блестящими от слез глазами. — Просто жалко… Понимаешь. Рухнуло все у меня… — Она отвернулась к стене.
Я обняла ее. Постепенно Шура успокоилась.
Было около шести утра. Спать я больше не могла, принялась за посуду, затопила печь. В коридоре послышались шаги. Выглянув, я увидела Ваню Толмана.
— Сыбко рано поднялись, Галина Ивановна! Цего так?
— Не спится что-то. А ты?
— На охоту собираюсь, медвезонка здите.
Медвежонка!.. Неужели и правда принесет!
— А чем кормить его?
— Запасайте молока. Соску придется давать.
— Молоком? — испуганно спросила я. — Но где же его взять?
— В магазине, сгущенное.
Услышав наши голоса, вышел из своей комнаты Александр Егорович.
— Ба, кого вижу! Галина, ты ли это в такую рань? «Чуть свет уж на ногах…»
Насмешливый тон его немного задел меня, и поэтому я сдержанно сказала:
— Шура заболела.
— Что? — в один голос, как по команде, спросили меня мужчины. — Почему же ты молчишь?
— Разве я должна об этом кричать? Пустяковая простуда, вот и все. Ей уже лучше.
— Врача надо вызвать…
Из комнаты раздался голос Шуры:
— Не слушайте вы ее, балаболку. Мне немного нездоровится, но это чепуха, не стоит об этом и говорить, к вечеру встану. Иди-ка ты, Галина, в комнату, нечего беспокоить людей.
Я прикрыла за собой дверь.
— И какого черта болтаешь? — зашептала укоризненно Шура.
— Сама же просила меня говорить всем, что простуда…
— Так об этом надо в управлении сказать, а не тут…
Я принялась гладить юбку, намереваясь уйти на работу пораньше.
— Галка, ты меня запри, — попросила Шура.
— Чего это вдруг? Никогда дверь не запирали, а тут…
— Говорят тебе — запри.
— Да ведь неудобно, никто не закрывает своих комнат…
Шура задумалась.
— Хорошо, не надо. Только бабушка Бакланова не вошла бы, от нее ничего не скроешь. Да и обманывать такого человека нельзя…
— А ты скажи, что просто нездоровится.
— Пораньше приходи. Никаких собраний сегодня, кажется, нет?..
— Ладно.
Я поставила завтрак на табуретку возле Шуриной постели и вышла. До начала работы оставалось еще минут сорок пять. Мне хотелось немного подышать мартовским ветром. Я опустилась к берегу и глянула через устье реки на дальние сопки. Крутые отроги их пламенели нежно-алым зоревым отсветом; теневая сторона сопок выглядела размытой, напоминая по цвету снятое молоко, тонула в легкой дымке. Я стояла и любовалась камчатской грядой. Днем, при ярком солнце, она всегда искрится, к вечеру же становится лиловатой, сиреневой, а вот сейчас она была пунцово-красной.
Сопки казались совсем близкими, но впечатление это было обманчиво. Я прислушивалась к шуму баров и думала о том, как далеки сопки и как ничтожны человеческие треволнения в сравнении с каменной незыблемостью их могучих кряжей. Лешкино смятение, Шурина печаль, неустроенность моей жизни… Что они рядом с холодной вечностью хребтов?.. Но ведь случается, что и сопки сотрясает злая сила, и они дают трещины…
К маю приедет Валентин. Как-то мы встретимся? Я вспомнила ехидный смешок Булатова. На мой вопрос, когда вернется Валентин, он ответил: «Что, соскучилась, невмоготу больше?» Противный все-таки тип!
А как он придрался к нам с Баклановым после товарищеского суда, когда мы зашли в партбюро! «Сами критикуете меня за то, что нарушаю трудовое законодательство, и сами же толкаете на это. Как я уволю этого грузчика? Нет такой статьи в законодательстве — «За презрение к труду».
— Нет, так будет! — ответил ему Бакланов. — И если вы не выполните волю коллектива, не уберете этого негодяя, весь народ разбежится…
А Жорку до сих пор так и не убрали. Очевидно, Булатов играет в никчемную принципиальность и хочет показать свою власть.
