— Эх, не хочется в праздник настроение вам портить, а то я бы доказал, — сказал Виктор, раздвигая толпу и снова входя в круг. — Лезгиночку! — подмигнул он баянисту. И тут только я увидела, что на баяне играет Матвей… Я даже не подозревала, что он баянист!
…После митинга и демонстрации мы все собрались у Сашки. Стол великолепный! Чего только на нем нет: рыба, приготовленная разными способами, — в маринаде, парная и заливная; котлеты из рыбы, пироги с рыбой. В общем рыбное застолье!
Все шло по-праздничному. Валентин мой был в ударе, чудил, охотно перебрасывался шутками с Борисом, взял на колени Ромку, поиграл с ним, а потом, бережно передавая мне его на руки, шепнул:
— Галинка, скорей бы и нам такого парня!..
Я покраснела. В это время вошел Минц, поздравил всех с праздником. Ему налили штрафную. Минц не хотел пить, ссылаясь на работу, но потом вдруг, посмотрев на Шуру, махнул рукой и сказал как-то задумчиво:
— За счастье!
Включили магнитофон, и волна вальса плавно расплеснулась по комнате. Минц сидел как раз против Шуры и ловил ее взгляд. Она была бледная, задумчивая. «Все-таки любят они друг друга», — подумала я. Минц подошел к Шуре, пригласил танцевать. Шура подняла голову и что-то тихо ответила. Глаза ее молили остаться, а непослушные губы упрямо твердили свое: «Уходи!..»
Минц старался не видеть ее губ, говорил что-то быстро и горячо. Шура вдруг демонстративно подошла к Борису, громко сказала:
— Пойдем пройдемся.
Борис оделся, и они вышли. На Минца больно было смотреть. Побледнев, он опустил голову, а потом тихо сказал:
— Ведь я совсем забыл, зачем пришел!.. Полубесов, завтра в пять выезжаешь в командировку.
— Это еще куда?
— Вверху на реке затор. Топляков накопилось много. Понимаешь, сигара засела — целый пучок бревен… Надо заставить лесников поработать баграми, иначе флот станет. Ты, конечно, справишься, у тебя опыт… Ясно?.. — И тут же, закурив, Минц шагнул к двери. — Извините, тороплюсь в порт.
Минц ушел, и сразу воцарилась тягостная тишина. Все почувствовали себя как-то неловко.
— Заглянем к старикам, — предложил Валентин.
Мне не хотелось расставаться с друзьями, но что поделаешь, надо идти. Я теперь все стараюсь делать так, чтобы Валентин не мог ни на что обидеться. Идти же к его родителям было для меня поистине мукой. Мне казалось, что я берусь за какую-то очень трудную задачу, решение которой никому не нужно…
Стучались мы с Валентином долго. Дверь открыла мать. Как бы нехотя поздоровавшись с нами, она собрала губы в оборочку, смерила меня испытующим взглядом.
— Что же это не пришли с утра? — наконец проговорила она. — Отец ждал, а теперь спит, да и я скоро лягу…
— Мы сейчас уйдем, — ответила я поспешно, — зашли поздравить вас с праздником…
Свекровь опять собрала губы в оборочку.
— Из ваших поздравлений платья не сошьешь. Вот бы деньжат к празднику матери с отцом подкинули — другое дело. Своей-то матушке небось послала…
Я так и вспыхнула — как раз и не послала! С приездом Валентина у меня все вылетело из головы, я даже не поздравила маму телеграммой…
— Пойдем, Валя, — сказала я.
— Пойдем.
— Идите, идите, мать, отца забыли, ишь какие благородные, и сказать ничего нельзя, — ворчала свекровь, идя за нами.
Я, пересилив себя, тихо сказала:
— Может быть, к нам зайдете завтра к обеду?
— Благодарим! — язвительно произнесла она и вновь — в который уже раз! — собрала губы в оборочку, потопталась с минуту и добавила: — Вернитесь-ка, я отца разбужу…
Мне было тяжело, Валентину, кажется, не легче. Я не ответила свекрови. Валентин что-то сказал на прощание. Мы шли с ним молча. Отовсюду были слышны песни, музыка. Нам поскорей захотелось добраться до нашей комнатенки.
По пути мы зашли на почту, и я отослала маме телеграмму. Когда подошли к бараку, я открыла дверь и ахнула. Что такое?.. По всему коридору разбросаны вещи Валентина: телогрейка, сапоги, туфли, шарф… А вот и сам виновник, Малыш, тащит из комнаты сумку с инструментами.
Валентин вдруг рассвирепел, пнул медвежонка ногой, тот со стоном отлетел в задний угол коридора и, закрыв мордочку лапами, так и остался лежать там…
— Валька, зачем же ты так?..
— А ты посмотри, что он натворил!
Я бросилась к Малышу. Взяла его на руки и крепко прижала к себе, чуть не заплакав.
Валентин, подняв телогрейку, повесил ее на крючок, взял сапоги и зло выругался.
— На, посмотри…
Голенища сапог были исполосованы острыми зубами Малыша. Мне вдруг подумалось, что медвежонок не хочет, чтобы в моей комнате жил Валентин!.. Невзлюбил он его за что-то… Все ушли куда-то, и Малыш похозяйничал как следует. Я еще крепче прижала его к себе — было до боли жаль медвежонка.
— На кой черт он нужен тебе? — крикнул Валентин. — Мало того, что ты ему каждый день покупаешь сгущенное молоко, деньгами соришь, он еще и вещи портит!
Я не узнавала Валентина. Куда девались его ласковость и мягкость. Уже не встреча ли с матерью расстроила и ожесточила его? Ведь Валентин мечется теперь между мной и родителями. Ему, конечно, нелегко…
С улицы вошла бабушка Баклановых. Остановившись в коридоре, она всплеснула руками:
— Батюшки, что это случилось?..
