Драгоценный камень – это точка, где устраняется противоположность между материей и светом. Материя вбирает свет в самое нутро и перестает отбрасывать тень… Кусочек угля, превращенный в алмаз магией огня и долгим подземным терпением, достигает прозрачности источника и звезды. Душа видит, как в нем сияет совершенство, к которому она стремится; человеческая проблема решается здесь с помощью астральных уподоблений:

Astre prochain, lumière que je touche,Pierre qui vit, réponds à mon regard,Ô cri secret, concrète extase, coucheOù le jour sombre et médite à l’écart,Rappelle, exalte, abolis ce qui passeEt contiens-moi, profondeur sans espace.О ближнее светило, свет, к которому я прикасаюсь,Живой камень, ответь на мой взгляд,О тайный крик, сгущенный экстаз, ложись туда,Куда погружается день, и предавайся раздумьям поодаль,Вспоминай, возвышай и устраняй преходящее,И обуздывай меня, о беспространственная глубина[375].

Пространство неба и душевное пространство растворяются друг в друге. Свет становится телесным. Прилагательное «небесный» в этой грезе сочетается с материей. Сгущенная греза как бы изгладила антитезу тьмы и света.

Нельзя ли с этими поэтическими грезами сопоставить усилия гегелевской диалектики? Для гегельянца кристалл – это тело, принимающее внешнее внутрь. Непрозрачное тело поначалу отвергает безмерный свет прекрасного пространства. Непрозрачное тело не желает снимать покровы со своих глубин. Но представляется, что кристаллизация, извергая жильную породу, способствует образованию объекта, которому больше нечего прятать:

Индивидуальное тело, по правде говоря, поначалу бывает темным, поскольку именно в этом, как правило, состоит детерминация абстрактной материи, существующей для себя. Но мы видим, как эта темнота исчезает в материи «отделанной», а значит, индивидуализированной посредством формы[376].

Тем самым кристалл – самим фактом своей оформленной индивидуальности – становится «средой для света». Вот великий образец союза между образами и идеями! Кажется, будто дневной свет и светлуха соединяются в прозрачном камне. Кристалл помогает нам понимать материю. Абстрактно и конкретно мы находим камень светозарным. Такой внутренний свет свидетельствует нам о разуме материи. И вот мы попадаем в некое средоточие, где идеи грезят, а образы мыслят. В таких случаях и греза научается создавать абстракции. Здесь она творит абстракцию света, из которого сохраняет лишь чистоту. Чистое и большое небо распростерлось в грезящем сапфире.

Когда свет камня не столь мягок, когда камень мерцает, вырисовывается звездная, а уже не небесная сопричастность. Связь тут настолько крепка, что в некоторых грезах невозможно любоваться алмазом, не думая о ночи. В плане грез мерцание – феномен тьмы. Выражаясь в стиле Жюльена Гракха[377], алмаз – это «сумеречный красавец». Это образец воли к господству. Алмаз – гипнотизирующий взгляд. Впрочем, мы вернемся к этому вопросу, когда займемся изучением сопричастности кристалла огню. А пока давайте подумаем лишь об универсальной силе алмаза, о его гипнотическом смысле.

Для своего сотворения алмаз сосредоточил в себе силы земли и неба. Реми Белло описал в стихах борьбу между магнитом и алмазом, которые грезятся как две противоположности. Превосходный пример воображаемого взаимодействия между метафорой и реальностью: алмаз притягивает взгляды, а магнит – железо. Легенда превращает двух «магнетизеров» во враждебные силы.

Перейти на страницу:

Все книги серии Слово современной философии

Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже