Подобно любому сочетанию живых и разнообразных красок, скопления драгоценных камней наделяются движением и порывами. Кажется, будто они – эти тысячи неподвижных огней в драгоценных камнях – уже готовят образ колибри и райской птицы, которых так часто сравнивают с летающими сокровищами. Жюль Дюгем[381] сообщает легенду об индийских мудрецах, поднимавшихся в воздух благодаря свойствам драгоценных камней, и добавляет:
Малайцы некогда поклонялись маленькой райской птичке… коей они приписывали миссию провожать и защищать стаи изумрудных райских птиц[382].
Наконец, «перья наделяли способностью к полету носившего их мудреца». Легенды группируются вокруг простой реальности и сцепляются с нею: цвета огня летучи. Они потрескивают. Во многих образах африканский ткачик в полете как бы разбивает кристаллы. Андре Бретон оформляет этот образ по-новому: «Алмаз можно разделить на столько алмазов, сколько потребовалось бы для купания всем африканским ткачикам»[383]. Для поэтов кристалл – это еще и своего рода звуковой охват вселенной. Пьер-Жан Жув[384], умеющий вслушиваться в тихое безмолвие стихов, пишет:
La chose tremble et l’on entendLes forêts de cristaux se former……………………………………Les musiques jamais entendues se mettre au travail.Вещь дрожит, и мы слышим,Как образуются леса кристаллов……………………………………Неслыханная музыка принимается за работу.(Le Paradis perdu. Mouvement, p. 20)При умиротворенном созерцании слышится хрустальный перезвон. Похоже, что некоторые напряженные души в своем напряжении ощущают кристалл как взрывчатую материю, в которой содержится разрывающий клетки огонь. На взгляд д’Аннунцио, кристалл представляет собой прозрачную боль, чуть ли не разбивающую сердце[385]. В «Может быть, да, может быть, нет» сланцы блистают так, что кажется, будто они «потрескивают, словно стерня в пламени… прокаленные булыжники сияют острой белизной, подобно отрывистым крикам» (Trad., р. 270).
По многим качествам феникс, огненная птица, подобна «агрегату» летающих драгоценных камней. Один автор описывает ее «в пурпурном оперении с двумя слоями позолоты». Из бессознательного образ наделяется сверхрасцвеченностью, чтобы подчиняться закону сверхдетерминированности богатств. Цвета недостаточно, нужен еще блеск, а блеск и огонь сконденсированы в драгоценных камнях.
Для доказательства нашего сближения «драгоценные камни – райская птица – феникс» покажем, как один автор говорит о райской птице:
Вечная игрушка воздушных волн, райская птица не находит иного убежища, кроме дыхания ветров, другой пищи, кроме небесной росы. Природа, украсившая ее отблесками изумруда и позолоченными лучами топаза, дала ей лишь крылья, словно бы для того, чтобы призвать ее к небесной любви, которую никогда не придется осквернить земле… Под ее роскошными золотыми крыльями природа соорудила мягкое гнездо из перьев, и в небесах, которые райская птица не должна покидать иначе, как чтобы умереть, ее птенец резвился подобно фениксу в первых лучах солнца[386].
Так украшения из драгоценных камней становятся многоцветным пламенем, пламенем подвижным и летящим. Сокровенный огонь оживляет их, подготовляя метафоры, связанные с жизнью.
Полное изучение воображаемых огней в драгоценных камнях должно «пройтись» по всему спектру – от белизны до блеска, от «топазов, этих сосулек старых строгих вин», как выразился Шарль Кро[387], до пылающих рубинов. Но именно по рубинам мы лучше всего измеряем живость огненных впечатлений. Малейшая бледность моментально притягивает пейоративное суждение, а чуть более яркий блеск, напротив, призывает безграничную похвалу. Возьмем эти ценностные суждения, эти суждения о пыле немного более расширительно.
