Однако этот философ XVIII века перегибает палку. Он приводит еще один пример неуклюжего преувеличения: он мыслит парадоксами вместо того, чтобы чистосердечно грезить. Наивность его сомнительна. Он не достигает плана грез, излюбленного поэтами или наивными учеными предыдущих столетий[396].
По существу, когда нам говорят о вещах и когда нам говорят о фактах, необходимо подтверждать и возвеличивать
На голове у статуи алмаз по имени Лампа. В ночи он отбрасывает свет столь живой, что храм освещается им, словно факелами… В этой статуе есть еще одно чудо; если вы глядите на нее анфас, она смотрит на вас; если же вы удаляетесь, взгляд ее следует за вами.
На таких страницах алмаз – взгляд и свет – красноречиво высказывается о силе своих чар. Своего рода брейдизм[398] воображения помогает складывать легенды. У легенд, передаваемых по традиции, у легенд, с которыми связывается интерес, есть постоянное онирическое ядро. Алмаз чарует – в буквальном и переносном смыслах.
Сколько раз в наших исследованиях воображения нас заставала врасплох инверсия созерцаемой красоты: внезапно прекрасное начинает смотреть на нас! Подобно звезде, алмаз принадлежит миру взгляда, это модель сияющего взгляда[399]. Красота кристаллов возвращает нам пламя нашего вожделеющего взгляда.
В одной фразе Рембо описывает мгновение этого отраженного взгляда:
…и драгоценные камни глядели.
Образ всегда с нами, даже когда он отрицает себя, даже когда он задерживает собственный порыв, – привилегия воображения, одинаково ясного и когда оно скрыто, и когда оно выставляет себя напоказ:
О! Потаенные самоцветы – раскрывшиеся цветы![400]
Аналогично этому Жюль Сюпервьель[401] пишет:
А Гийом Аполлинер, написавший в 1913 г. статью о Пикассо, пользуется тем же образом и аналогичной инверсией: «Его глаза внимательны, словно цветы, стремящиеся непрерывно созерцать солнце» (Les Peintres cubistes, р. 31). В лирической сказке Виктора-Эмиля Мишле читаем: «Желтые, фиолетовые и рыжие цветы» открывают свою красоту в единении со взглядом: «Возможно, непрестанный отсвет этих солнечных цветов остался навсегда и в топазовых зрачках Лены» (Contes surhumains, р. 9).
Общий взгляд, взгляд возвращенный в таких случаях указывает на подлинный обмен, иногда наделенный смыслом обмена субстанциального. Так, об изумруде один старый автор пишет:
Его радостный зеленый цвет превосходит любую зелень, ибо он до краев заполняет глаза и возвращает в природу натренированное зрение: чем больше мы глядим на изумруды, тем сильнее они увеличиваются, ибо от них зеленеет весь окружающий воздух.
Вместо этого обмена материей вялой и изобильной, огненный опал обменивается с глазами пылающей материей:
Он мечет в солнце ответные дротики, возвращая его лучи, хотя и ставшие чуть бледнее, словно лучи другого солнца: его пламя напоминает зрачок глаза.
Как мы видим, все метафоры сдвигают свой центр; они попеременно переходят от желания к объекту и от объекта к желанию, так что воображение занимается творчеством независимо от функций надзора, будь то со стороны рассудка, опыта или вкуса. Любого из перечисленных трех принципов достаточно дня критики безумной истории об алмазе, вызывающем таяние всех полярных льдов. Но у
