Взаимодействие ценностей, вовлеченных в созерцание алмаза, может досягать моральных ценностей, а те могут помочь морализации расстроенной психики. Робер Дезуайль в своих упражнениях по сновидениям наяву часто советует созерцать чистый алмаз. Такое созерцание пробуждает беспримесное спокойствие. Ведь спокойствие и тревога, как утверждает он, это чувства, друг друга преследующие (II, р. 26) независимо от причин и реальных оснований этих чувств: в этом смысле образ может исцелять, а воображаемый алмаз – рассеивать страхи. Похоже, что кристалл, о котором грезят в его жильной породе, советует больному отбросить смятение и начать новую жизнь в средоточии его собственного света (ср. II, р. 27).
VIIIВ этой книге и в предыдущей работе мы уже несколько раз встречались с понятием чисто литературного образа. Повторим, что мы подразумеваем под ним образ, черпающий всю свою жизненность в литературе, или, по меньшей мере, образ, остающийся инертным и не обретающий многословного выражения. Зачастую,– когда мы смотрим на обычную и пошлую реальность,– в ней совсем нет черт, преображающихся в литературный образ. Так, неприметный жаворонок – это птица, невидимая в полете, да и ее пение остается довольно-таки монотонным. Но она подобна космическому центру столь грандиозной экзальтации, что (за это ручаются столько литератур) становится символом сразу и состояния души, и залитой солнцем вселенной. Пример с жаворонком в литературе позволяет нам утверждать, что чисто литературный образ есть подлинная реальность литературы. Аналогично этому райская птица есть чисто литературный образ экзотики.
Если бы мы могли систематически изучать чисто литературные образы, мы сумели бы впоследствии воспользоваться ими как средствами анализа психологии литературного воображения. И тогда было бы интересно улавливать эту литературную реальность в ее отношениях с отчетливо определенной материальной реальностью. Нам представляется, что драгоценный камень позволяет изучать именно взаимоотношения между реальной и воображаемой материей. Можно брать камни, качества которых вызывают у нас объективную уверенность в большей степени, чем качества других, например, рубины и алмазы,– и они сразу же будут восприниматься в цепи метафор, умножающих свои значения до такой степени, что у первых знаков вовсе не окажется смысла. И тогда более «спокойные» камни приобретут невероятные душевные качества. Шарль Кро в предисловии к своим научным размышлениям о производстве искусственных драгоценных камней вспоминает «целомудренную бирюзу, которая может умереть от наглого прикосновения» (L’Alchimie moderne // Poèmes et Proses. Éd. Gallimard, p. 262). Даже по отношению к как нельзя более точно определенному драгоценному камню, когда начинает высказываться воображение, мы ощущаем, что реальность – ничто, а воображение – все. Актуальный литературный образ как бы захватывается традиционным ониризмом камня. Камень также ассимилирует всевозможные алхимические грезы. И дело доходит до того, что мы можем говорить о воображаемом Космосе, сопряженном с конкретным драгоценным камнем: в твердом расцвеченном атоме потенциально содержится мир. Как развивать столько смыслов – и не писать? Образ драгоценного камня записывается. И записывается в большей степени, нежели видится. Была бы только потребность видеть, нечто увидеть… Мы поставили бы в тупик многих поэтов, если бы потребовали от них объективного описания камней, блистающих у них в стихах. Но ведь такие образы потенциально содержатся в душе человека. Махали-Пхал пишет: «Есть ли нужда смотреть на изумруд, чтобы доказать самому себе существование водяного призрака?»[402] Грезовидец, посвятивший жизнь образам воды, прекрасно знает, что изумруд – это сон реки, что изумруд – это большой пруд с выцветшей водой.
Впрочем, к проблеме чисто литературного воображения драгоценных камней можно подходить и иным путем. В согласии с классической литературной критикой можно рассмотреть искусство поэтов, претендующих на «оттачивание» стихов, тех, кто плавит Эмали, гравирует Камеи и изготовляет диадемы[403]. В таких случаях слова становятся бриллиантами. Их синтаксис зависит от ориентации граней бриллиантов.
В превосходной книге Жака Шерера о Малларме мы найдем важные замечания о поэзии этого гранильщика алмазов[404]. К примеру, Шерер справедливо пишет (р. 162):
Чтобы составить поэтическое произведение, слова, эти украшения из драгоценных камней, должны не уноситься неистовым потоком, а блистать иератической неподвижностью, родственной тому молчанию, которое так любил Малларме, – когда они, будучи расставлены по местам магией поэта, зажигаются от взаимно отражающих огней, образующих их значение и ценность.
И Жак Шерер напоминает, что в своем предисловии к «Цветам зла» Теофиль Готье писал:
