Земля и грёзы воли полностью

Займемся образами расплющивания. Мы ощутим их диалектику благодаря вмешательству противоположных образов, как если бы воля к распрямлению спешила на помощь расплющиваемой материи. Если нам удастся сенсибилизировать эту пару, мы сумеем увидеть, как оживится ритмический анализ противоположных образов расплющивания и распрямления.

Впрочем, чтобы пробудить в нас впечатление расплющивания, необходимы какие-то пустяки, а это доказывает крайнюю чувствительность воображения по отношению к образам, наделенным такими смыслами. Например, для этого достаточно низкого потолка. Нанося визит Гёте, Тик изумился тому, что в доме великого человека потолки столь низки. Он ощутил необходимость записать это замечание. Что – он оказался чувствительным к этому противоречию? Не испытал ли он нездорового удовольствия от этого впечатления? Наше бессознательное с такой легкостью принижает наших соперников, а метафоры так легко выражают чувства глухой враждебности!

В романском склепе Гюйсманс, естественно, проникается чувствительностью к «своду, осевшему от смирения и страха»[439]. В одной фразе выражены и качество, и эмоция – вот вам и могущество конденсации грандиозных образов: «В этих массивных пещерах чувствуются страх и грех»,– уточняет писатель (Ibid., р. 8). Можно представить массу свидетельств по этой теме. И что поразительно – столь обобщенное впечатление сохраняет достаточную индивидуальность для того, чтобы столь часто встречаться и так разнообразно украшаться в литературе. Это доказательство того, что в нем обнаруживается некий первообраз.

Впрочем, рассмотрим наши образы посреди спокойной природы и займемся изучением сначала в первых проблесках, а затем – в более напряженной индуктивной силе динамических впечатлений, которые производят на нас холм и гора.

По существу представляется, что за пределами причастности образам формы и блеска грезящему свойственна и динамическая сопричастность. Величественные декорации взывают к героическому актеру. Горы воздействуют на подсознание человека силами поднятия. Недвижно стоя перед горой, грезовидец уже покоряется вертикальному движению вершин. Глубинный порыв его бытия может перенести его к вершинам, и тогда он проникнется сопричастностью к воздушной жизни гор. И наоборот, он может пережить чисто земное ощущение раздавленности. И тогда он падает ниц телом и душою перед этим величием природы. Но эти глубинные движения могут характеризовать и массу других наклонностей; они определяют множество иных психологических нюансов. Порою такие нюансы бывают столь тонкими или исключительными, что выразить их могут только поэты. Итак, чтобы выявить бессознательное гор, чтобы получить столь разнообразные уроки вертикальности, обратимся к поэтам. Эти впечатления индуцированной вертикальности простираются от едва заметных движений души до крайне надменных и безрассудных вызовов.

Тем не менее вначале мы покажем пример самых плавных, тончайшим образом приходящих в движение вертикальных индукций, прислушиваясь к совету холма и наблюдая за союзом неба и земли. В отдаленном уголке Англии Элизабет Барретт Браунинг грезит душою, вспоминая о покинутой Италии. Она созерцает: