Пусть читатель воспримет меру этой вертикальной чувствительности. Бог-ваятель работает ласкающими движениями, и вот все силы рельефа уже трудятся в меру его изящества: небо спускается столь же плавно, как растут злаки, а холм дышит… На холме уже ничто не нависает над блаженной землей; с холма ничто не устремляется в слишком отдаленное пространство со слишком большой скоростью. Благодаря холму мы обрели равновесие между небом и землей. Он дал нам по нашей мерке ровно столько вертикальной жизни, сколько необходимо, чтобы мы могли плавно подниматься, взбираться по склону без всякой реальной усталости – и прежде всего без всякой воображаемой усталости, по склону, где ярусами располагаются фруктовые сады и злаки. Эти стихи передают душу холмов. Так, стихотворение превращается в тест на плавную вертикальность. Его достаточно для того, чтобы обнаружить динамический образ, столь характерный для итальянских пейзажей образ пригорков и тропинок на склонах. Он учит нас читать поэмы вертикальности, проникаясь чувствительностью.
IVА теперь рассмотрим рельеф нависающий. Возьмем, например, стихотворение, где гора выведена как синоним расплющивающего величия. Гора Верхарна тем самым является динамическим образом, образом, которому нет необходимости вырисовываться для высказывания своей враждебной тяжести:
Ce mont, Avec son ombre prostenéeAu clair de lune devant lui,Règne, infiniment, la nuit,Tragique et lourd, sur la campagne lasse.………………………………………Les clos ont peur du colossal mystèreQue recèle le mont.Эта гораСо своей распростертой по земле теньюПри лунном светеБеспредельно царствует ночью,Трагическая и тяжелая, над усталой равниной.………………………………………….Сады страшатся колоссальной тайны,Которую скрывает гора.(Verhaeren Е. Les Visages de la Vie[440] Le Mont. Éd. Mercure de France, p. 309)«Эта колоссальная тайна»,– что немного наивно для поэтики фламандского поэта,– представляет собой тайну недвижной тяжести. Впоследствии, в процессе развития поэмы Верхарна, сюда вмешается другая тема, на которую переместится интерес. Страх перед колоссальной тайной, сделав нормальный зигзаг, породит изобретательную любознательность, а та займется поисками богатств, спящих внутри горы. Поэзия Верхарна часто пользуется сложным красноречием, смешивает жанры, и поэтому впечатление от нее слабеет. Но изначальная данность поэмы – достаточно отчетливый образ горы, расплющивающей равнину и давящей на окружающие ее обширные плоские земли.
Поистине гора воплощает Космос расплющивания. В метафорах она играет роль абсолютного и непоправимого раздавливания; в ней выражается превосходная степень нависшего и непоправимого горя. Маю говорит Саламбо[441]: «Это было похоже на горы, нависшие над моей жизнью» (р. 90).
VЭто чувство расплющивания может вызвать у грезовидца активное сострадание. Кажется, будто в грезах, связанных с созерцаемым миром, распрямляющее усилие может прийти на помощь расплющенной равнине в силу своего рода механического закона равенства действия и противодействия, часто применяющегося в онирической сфере. Грезящий географ,– если таковой найдется,– предлагает свои услуги, чтобы удержать гору подобно Атланту. И неважно, что его сочтут хвастуном (tranche-montagne)! Сочувственно созерцая рельеф, он участвует в борьбе сил с убежденностью демиурга. Чтобы лучше понять массивность горы, необходимо грезить о ее поднятии. Горы одушевляют своего героя. Атлант – это человек, динамизированный горами. С нашей точки зрения, миф об Атланте есть миф о горах. С полным основанием Атлант является сразу и героем, и горой. Атлант несет небо на приземистых горах, на плечах земли. Гора тоже хочет, чтобы ее считали героическим существом. В «Путешествии в Спарту» Баррес характеризует Тайгет[442] «как героя пейзажа». А Виктор Гюго в «Легенде веков» пишет следующую строку:
Великие горы, эти безмолвные и священные носильщики.
(Т. I, р. 72)
