Э. Дюпреэль правильно подчеркнул, что одной из фундаментальных черт ценностей является их неустойчивость. В мире образов эта неустойчивость предстает как сенсибилизация хорошего и дурного вкуса. В таком случае любую литературную ценность «деликатный» ценитель может отвергнуть, скорчив гримасу отвращения. И наоборот, к той же ценности с презрением может отнестись реалист, воюющий с «пошлыми» образами. К примеру, было бы забавно изучить все цитаты, в которых «деликатный» Сент-Бев[139] обвиняет Виктора Гюго в литературной и даже психологической «грубости». А между тем весьма часто литературные документы, приводимые этим критиком, обладают большой воображаемой мощью. К тому же существует юмор «сомнительного вкуса», что также надо принимать во внимание. Между шуткой, живописным и искренностью наличествуют обменные процессы, относительно которых догматическое разделение на хороший и дурной вкус может выработать лишь педантские и стереотипные позиции. Изображению нечего делать со вкусом, представляющим собой всего-навсего цензуру.
Нам удастся успешнее избавиться от такого рода цензуры, если мы уразумеем, что всякая ценность граничит с антиценностью и что бывают души, которые не могут помыслить ценности без полемики относительно набрасывающихся на нее образов. Приведем пример такого поединка образов, такого дуэлеобразного осмысления. Мы заимствуем его из «Сновидения» Стриндберга:
АГНЕССА
Так скажи же, почему цветы возникают из грязи?
СТЕКОЛЬЩИК
Цветы ненавидят нечистоты и потому-то они спешат подняться к свету, чтобы расцвести…[140]
(Strindberg A. Le Songe. Trad., р. 6)Если мы будем считать, что диалектика гниения и зарождения была центральным тезисом ботаники в продолжение многих столетий, то поймем, что антитеза цветка и навоза задействована как в царстве образов, так и в царстве идей. В действительности это доказательство, посредством которого мы соприкасаемся с первообразами. Цветок, несомненно, является первообразом, но для того, кто возился с перегноем, образ этот динамизирован. Если мы примем участие в таинственной обработке чернозема, нам станут понятнее грезы садоводческой воли, «прилепляющейся» к акту цветения, благоухания, порождению лилейного света из мрачной грязи.
В начале нового времени года с высочайшим искусством переживания фундаментальных образов, покрывая их дымкой, Рильке пишет:
Куст почернел, и навозные кучиГуще окрашивают полотно.Юное время падает с кручи[141].Чернота как бы напиталась грязью; она активизирует омолодившуюся растительную жизнь, возникающую из насыщенной нечистотами грязи.
В поэтике Стриндберга такая диалектика цветка, сублимирующего навоз, соответствует глубинной динамике этого писателя, непрестанно терзавшегося адом экскрементов. Стало быть, не надо удивляться, что эта диалектика обыгрывается и на космическом уровне. Небо – это гигантский цветок, растущий из топкой бездны. Вот еще один диалог из «Сновидения»:
ШЕФ
Вот поэт, который принес свою грязевую ванну!
(Поэт, устремив взгляд в небо, несет грязевую ванну).
ОФИЦЕР
Сначала следовало бы принять световые и
воздушные ванны.
ШЕФ
Нет, он всегда витает над облаками и оттого
тоскует по грязи.
И вся драма развертывается, вовлекаясь в символизм верха и низа, метафорически высокого и метафорически низкого. Бездна представляет собой материю, в которой увязают. Бездна – грязная материя. Агнесса восклицает: «Мои мысли больше не летают; глина на крыльях, земля под ногами, и я сама… Я погрязаю, я увязаю… Помоги мне, Отец небесный» (р. 86). Но как услышать эту отчаянную молитву? Как сын праха найдет слова, достаточно чистые, ясные и легкие, чтобы подняться над землей?
Тот, кто пожелает пристальнее проанализировать эту драматургию стихий, поймет распри, в которых рождается живая судьба, – уже в образах, вопиющих о невзгодах. Образы противостоят друг другу с чисто человеческими страстями. Кажется, будто человеческие муки становятся тяжелее, чернее, суровее, мутнее, словом, реальнее, если они выражаются посредством материальных образов, через образы земли. И тогда земной реализм становится перегруженным. Грязь в поэтике Стриндберга – примета сверхнесчастья.
VIIIЕсли земля предстает топкой, воля к копошению в земле немедленно обретает новую составляющую, сразу же наделяется новой двойственностью осмысления. И тогда возникает желание валяться в грязи, т.е. воля, стремящаяся активизировать глубинно материалистические ценности. Ланца дель Васто[142] демонстрирует силу этого странного компонента, рассказывая о перевоплощении Вишну в дикого кабана:
