Представляется, что против этого утверждения, возникшего благодаря наивному воображению силы, свидетельствуют некоторые мифы. Если, к примеру, мы перелистаем работу Ж.-Б. Деппинга и Франсиска Мишеля о кузнеце Веланде (Depping G.-B. et Michel F. Véland le forgeron), мы встретим там множество ловких кузнецов-мошенников, кующих оружие мести. Часто их силе отказано в красоте, и они изображаются как черные хромцы, приспешники гримасничающих гномов[148]. Но эта картина кузницы зла возникает преимущественно в случаях, когда кузнец соперничает с другими могущественными существами: так, кузнец обманывает короля. В нашем исследовании о более наивных и естественных грезах мы можем временно вообще не касаться такого аспекта. Нам предстоит выявить корни грез о позитивном труде, грез, лежащих в основе психологии творчества. Но чтобы как следует продемонстрировать, что мы не забываем об амбивалентности чувства могущества – перед тем как перейти к позитивной части нашего тезиса,– мы приведем пример инфантилизма молота, почерпнутый не из мифов, а из литературы. Этот крайний случай регрессии в сторону молота-разрушителя может служить для того, чтобы коснуться легкой иронией нескольких несложных образов насильственной трансмутации[149], трансмутации, достигаемой ударами молота. Тем самым мы вносим небольшой вклад в главу, где Шарль Лало[150] обрисовывает психологию «сверхчеловека недеяния» (Lalo Ch. L’Economie des Passions: Nietzsche. Éd. Vrin, p. 193).
IIЭтот пример мы заимствуем из «Антона Райзера», объемистой книги К. Ф. Морица[151], столь же странной, сколь и искренней (р. 98). В рассматриваемом месте рассказа герой – подросток 15–16 лет. Пустоту своих дней он заполняет тем, что разбивает ударами молотка «армии» вишневых косточек. Молоток Антона Райзера – разве это не кувалда, которой пользовались войска Карла Мартелла[152], разве это не молот Аттилы? Здесь нет ничего общего с игрой ребенка, которого любопытство заставляет ломать игрушки, взламывать крышки. Орудие труда регрессировало, став оружием. Пользование им зависит от слепой воли к разрушению. Мориц, романист с молотком, задешево обретает дурные радости воли к негативистскому могуществу. Страница, где описывается бой с вишневыми косточками, заканчивается так:
Зачастую он проводил за этим занятием полдня, и его бессильная ребяческая ярость против изничтожавшей его судьбы тем самым снискивала ему целый мир, который можно было вволю снова и снова разрушать.
Это Anschauung – мировоззрение, основанное на деструктивном гневе, переживается прямо-таки с божественной самоуверенностью. Грезовидец – подобно богу Марсу – выдерживает атаку сначала одной, потом другой армии; его молоток раз за разом обрушивается на шеренги вражеских косточек с внезапностью капризного рока. Здесь молоток наделен всемогуществом мгновенного действия, не подлежащего обжалованию решения. Ошибутся те, кто сравнит это занятие с продолжительной работой, выполняемой молотком. Даже молоток путеобходчика в своем столь незамысловатом жесте должен остерегаться сделать слишком много или слишком мало. Для этого монотонного труда необходима сноровка: следует разбивать, но не вдребезги, и тонко, по-художнически, наслаждаться сухим отрывистым ударом. О таком ударе, столь точном, грезят в духе Элюара: «Ты подобен камню, который разбивают, чтобы получить два камня, более прекрасных, чем их умершая мать»[153][154]. У Морица же, наоборот, мы становимся свидетелями подросткового насилия, мгновенного буйства.
