Для этого требуются более труднонаходимые и нежные силы. И кузнец из финской легенды повелевает пчеле отправиться за медом на «шести прекрасных цветках», «на кончиках семи былинок». Но это требование слышит шершень и вместо меда, вместо небесной квинтэссенции он приносит черные яды.
Таким образом, субстанции зла, перемешанные с субстанциями добра, объясняют амбивалентность железа, из которого изготовляют как орудия труда, так и мечи. В конце поэмы в дело вступает сталь кровавая.
Как же тут не признать, что уже изначально в закалке задействованы осмысления, весьма отдаленные от незамысловатых полезных ценностей! Впрочем, мы плохо сформулируем проблему, если будем вспоминать магические темы. Темы эти существуют, и связь между магией и техникой анализировалась с полным основанием. Но онирическая инстанция, на которую мы ссылаемся, отличается от магической. Она соответствует чуть смутному плану, слегка размытым детерминациям. Это и есть область незамысловатого воображения материи, область трудового ониризма.
Как бы там ни было, воображение материи, обрабатываемой в кузнице, может следовать онирическим повторяемостям, гораздо более труднонаходимым, нежели динамические образы закалки. Уже когда кузнец кропит свое пламя, чтобы придать ему больше блеска, он проникается причастностью к глубинным материальным грезам. Он прекрасно знает, что избыток воды огню повредит. А значит, машет кропилом с умеренностью. Он поистине окропляет
В некоторых грезах в кузнице осуществляется своего рода материальное равновесие между огнем и водой. Так, Гёте на одной необычной странице показывает нам диалектику борьбы и сотрудничества между водой и огнем. Так проследим же за его материальными грезами в кузнице[180].
В первый период работы «кузнец делает железо гибким, разжигая огонь, вытягивающий из железа излишки его воды». Так железный брус держит в плену остаточную воду, еще заряженную рудничной едкостью. Пламя кузницы осушает это влажное железо.
А вот второй период материальной грезы: «Когда же железо очищается, его начинают ковать и укрощать и, впоследствии пропитывая чужой водой, ему возвращают силу». Так закалка возвращает воду в железо, и грезится она как
Эта страница Гёте вполне может служить тестом на различение между онирически и рационально объясняемыми смыслами. Критик, притязающий на сведение образов к восприятиям, несомненно, с ней не справится. Можно рассмотреть все цвета в кузнице, описать все действия кузнеца: никакого намека на такое материальное взаимодействие воды и огня мы не обнаружим.
И напротив, критик, наблюдающий за продвижением поэта к материальному средоточию образов, не удивится тому, что столь углубленная греза находит нравоучительный смысл. Эта страница Гёте фактически заканчивается хорошо известным образом человека, «сформированного» мастером. Мы избавим этот моральный образ от банальности, если пронаблюдаем за сопричастностями, которые мы только что подчеркнули. Впрочем, наш литературный документ можно читать в двух направлениях, и вместо того, чтобы начинать с образа, можно начать и с морали. Тогда мы согласимся с тем, что этот гётевский образ представляет собой
Если грезы о закалке столь многочисленны и свободны, то, возможно, нам позволят принять во внимание и грезы о субстанциальной скупости, которые, как мы полагаем, сопровождают грезы о закалке. Позволим ли мы горячему железу, железу,
