Итак, литературная картина кузницы дополняется материальной драмой о существенном единстве труда. Сводя все образы и метафоры к этому трудовому единству, мы поймем волевую мощь этой литературной картины: кузница в литературе представляет собой одну из величайших грез воли.
IXМожно ли литературную картину, наблюдаемую в сельской кузнице, снабдить более грандиозными иллюстрациями? К примеру, если необузданный грезовидец увидит, как закатное солнце садится на наковальню горизонта, схватится ли он за легендарный молот, чтобы из раскаленной глыбы брызнули последние искры?
Сделаем тут признание относительно самóй истории наших исследований. Занимаясь проблемами воображения, мы начали испытывать интерес к систематическому анализу увеличения литературных образов до космического плана. И именно следуя этой привычке к космическому увеличению образов, мы поставили предыдущий вопрос, сделавшийся для нас настоящей гипотезой прочтения. Несмотря на обильное, разнообразное и по необходимости доскональное чтение, ибо нам требуется входить во все детали образов, наша гипотеза долгие годы пребывала в состоянии ожидания. Она казалась нам пустой, она представлялась нам всего лишь продуктом личных фантазий, бредней, не имеющих права фигурировать в собрании объективных грез, которые мы пытаемся упорядочить. А тем не менее сколько заходящих солнц встречали мы в книгах, сколько кровоточащих солнц, сколько солнц зарезанных! Никогда мы столь отчетливо не ощущали всей обоснованности статьи, в которой Габриэль Одизьо[184] изобличает избыток образов крови в современной литературе.
Между тем однажды удачное чтение санкционировало нашу гипотезу вечерней кузницы. Образ намечается в романе «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», где Томас Гарди видит, как «солнце опускается над горизонтом, словно большая кузница в небесах» (Trad. I, р. 277). В романе «В краю лесов» Томас Гарди вновь прибегает к тому же образу: «Оно повернулось к закату в огне, напоминающем огромную кузницу, где изготовлялись новые миры» (Trad., р. 98). Затем досье постепенно распухло. Поэзия терзаемой зари, одушевляющая столько страниц в творчестве Мэри Вебб, выражена в аналогичном образе: «Громадные черные тучи, похожие на наковальню, казалось, приготовились к страшному кузнечному труду, а затем отблеск кузницы заалел на востоке»[185]. В одностишии русского поэта Максимилиана Волошина (anthologie Rais) говорится то же самое при незавершенности образа:
Там, где удары молота выковали зори[186].Жозе Корти[187] в старом стихотворении дает более разработанный образ:
Pareil au bloc de fer qu’on frappe sur l’enclume,le soleil s’amincit sous les coups répétésd’on ne sait quels Titans qui, bien loin, dans la brume,forgent, pour le couchant, des faisceaux de clarté.Словно железная глыба, по которой бьют на наковальне,Солнце истончается под частыми ударамиНеведомо каких Титанов, что вдали, в туманеКуют для заката пучки света.Тот же образ навязывает себя провансальскому поэту[188]:
Что за чудесный кузнецУдаряет молотом по красному солнцу?[189]Стоит лишь узнать первообраз, как невозможно будет не распознать в нем глубокой жизни, жизни космической. Человеческое воображение стремится разыгрывать свою роль посреди природы. И тогда, чтобы пережить растущий образ, образ, наделяемый космическим значением, мифическим смыслом, нет необходимости чересчур расцвечивать воображение, создавая отчетливо вычерченные формы. Так, разве не что-то вроде мифа о воздушном Вулкане дает глубокие отзвуки в строках Луи Массона[190] из его «Молитвы к Милошу»:
Я вновь закрыл вашу книгу, и внезапно это стало так, как если бы вы дали мне янтарный молот, и янтарным молотом северных туч я стучал в тропический вечер.
Этот поэтический образ может показаться непонятным. Его необходимо проявить именно в фотографическом смысле термина, взяв первообраз выковываемого заката или кованого востока. И тогда греза при чтении проникнется чувствительностью к скрытым оттенкам, в ней обнаружатся бездонные глубины воображающей души. Действительно, чтобы создать этот образ, поэт задействовал разнообразные и сложные потенции, связанные с многими зонами бессознательного. Образ янтарного молота, ударяющего по тучам, – не эфемерный образ, а сочетание видений, предоставляемых просто наблюдаемыми зрелищами. Сущность активной бури призывается к труду. Если «перегнуть палку», можно услышать мехи кузницы в урагане и грохот наковальни в громе.
В другом стихотворении Луи Массона читаем:
