Легендарный меч Зигфрида, расколотый на два куска,– как мы помним,– так и не смог как следует починить Миме, хромой кузнец-карлик, кузнец вдумчивый и печальный. Зигфрид, который перед тем как стать воином, был легендарным кузнецом, пытается совершить подвиг в кузнице: починить сломанный меч, меч завоеванный. Как же он берется за дело? Согласно легенде, он видит сон о глубинном субстанциальном могуществе, переживает грезу о сокровенных качествах железа, виде́ние железности (ferréité). Он крайне далек от мыслей о каком-то прилаживании, соединении скобкой или подгонке, которые любят приписывать homo faber: он стачивает поломанный меч напильником, чтобы превратить его в порошок. Уже одно это означает уповать на диалектическое качество и основательно применять принцип разрушения с целью созидания, другие примеры которого мы приведем в следующей главе. Идти к наковальне ради обретения формы, обращать сталь в порошок, дабы выковать меч заново, – метод, который удивляет рассудительного гнома Миме, воспринимающего его как «глупость». Миме восклицает: «…я стар, как эта пещера и этот лес, но ничего подобного в жизни я не видел!»
И все-таки именно здесь Рихард Вагнер продемонстрировал истинную робость в отношении ониризма легенды, именно здесь он ослабил легенду. В действительности, если мы вернемся к Воланду-кузнецу, мы узнаем, что легендарный кузнец не довольствуется тем, что стачивает меч, превращая его в порошок. Он берет железные опилки и смешивает их с муко́й. Добавляя молоко, он изготавливает нечто вроде теста. Сколько же медленных и плавных грез следовало пережить, чтобы оправдать создание этого железного mecma! Но как готовить это тесто, как его неторопливо варить? Кузнец из легенды скармливает его обитателям птичьего двора. Именно в желудках домашней птицы происходит наиболее плавная и естественная «варка». Впоследствии останется лишь заняться ковкой ее помета[203].
Как мы видим, коль скоро мы принимаем грезы о материи и соглашаемся с определением ее сущности, как если бы эта сущность была ценностью, продолжительный процесс обесценивания предшествует процессу повышения ценности.
Выходит, что Вагнер не продвинулся до сути легенды. Ему нетрудно подыскать извинения. Впрочем, когда Деппинг и Франсиск Мишель доходят до разговоров о железных шариках, проглатываемых домашней птицей, они добавляют, оставаясь в этом верными рациональной Мифологии, Мифологии классической, и мало заботясь о взвешивании ониризма образов: в этой части «сказка становится незначительной» (Depping G.-В. et Michel F. Véland le forgeron, p. 55). Тем не менее они упоминают, что одна и та же сказка встречается как на берегах Рейна, так и на берегах Евфрата. Ничего себе обширная и преданная аудитория для «незначительной» сказки! Психоанализ просто не потрудился наделить эту незначительную сказку «значением». Независимо от того, передаются ли такие сказки из уст в уста или рождаются спонтанно, их единообразие достаточно отчетливо доказывает единообразие глубинных зон бессознательного.
XIСтарея, мифы клонятся к упадку, а их ониризм утрачивает интенсивность. В эссе о жертвоприношениях, рукопись которого соблаговолил передать нам Жорж Гюсдорф, он показывает, как мифы о жертвоприношении в конце концов оказались «разменяны на мелочь». Из китайских мифов он упоминает как раз кузнечный, о котором сообщает Гране[204]: «Изготовление металлических предметов считалось священным занятием»[205]. Сочетание металлов понималось по образцу союза полов; изготовление сплавов и плавка проводились с применением брачного ритуала. Триста девочек и триста мальчиков проходили посвящение ради работы кузнечных мехов.
Однако, сплавы и плавка могли успешно осуществиться лишь благодаря работе главного кузнеца и его супруги. Им надо было «всего лишь» броситься в печь. И разливка металла начиналась немедленно.
Кажется, будто избыточное пламя любви довершает металлургическую мощь реального очага. Образы дополняют собой реальность.
А вот, впрочем, и то, с чего начинается закат жертвоприношений в кузнице. Гране замечает, что
не всегда требовалось приносить в жертву чету. Главный плавильщик ограничивался тем, что в божественную печь, где производились сплавы, бросал свою жену. Чтобы придать видимость основания этой экономической процедуре, достаточно было признать, что божество печи того же пола, что и кузнец. Женщина, принесенная в жертву этому мужскому божеству, дарилась ему в супруги. Отдавая божеству собственную жену, кузнец – в силу своего рода половой общности – вступал в союз со своим патроном… Металл, вышедший в результате плавки, всегда рассматривался как бисексуальный.
Но «экономическая процедура» заходит и дальше, в сторону человеческой реальности она направляет символы, она платит, грезя, платит доброкачественной монетой онирических ценностей:
