Земля и грёзы воли полностью

В тот самый момент, когда бодрое солнце, the vigorous sun, вот-вот погаснет на наковальне в земле, оно начинает протестовать против ночи: странная греза воли, которая стремится, чтобы в мире не ослабевали труд и жизнь. Такой закат уже жаждет энергии рассвета, перескакивая через нирвану наступающей ночи.

Стоит лишь предаться динамическим радостям этого образа, как все в природе, что вовлечено в борьбу, – все, что мы воображаем борющимся в сопротивляющемся мире, – дает нам совет ощутить экзальтацию. Стало быть, практика нирваны справедливо требует, чтобы мы постепенно освободили дух от образов. Напротив, антинирвана, философия пробуждения, притягивает избыточное количество образов, и образов искусственных, причем искусственность служит залогом новизны; словом, антинирвана призывает всевозможные ценности, заменяющие созерцание провокацией.

Впрочем, следить за мифом в его глубинном ониризме – задача, к которой плохо подготовлена психология, чересчур пренебрегающая изучением бессознательного,– плохо подготовлена к ней и эрудиция, ищущая рациональных смыслов. Даже те, кто любит легенды, могут понижать их тонус. Приведем пример того, что мы называем ослабленной легендой.

В «Кенилворте» (гл. IX, X, XI) Вальтер Скотт на свой лад использует фрагмент стародавнего повествования из цикла о Воланде-кузнеце. В одной версии мифа этот кузнец – существо невидимое, подземная сила. Когда всадник проезжает по пустынной местности, посещаемой этим призраком земной стихии, что, если у него возникнет потребность подковать своего коня? Ему надо привязать коня к большому камню, известному всем жителям соседней деревни. На этот камень ему следует положить деньги, чтобы расплатиться с кузнецом. А теперь пусть всадник удалится, пусть он спрячется, даже не пытаясь смотреть на таинственного кузнеца, – иначе колдовство не свершится. Внезапно всадник услышит удары молота по наковальне. Молот бьет по железу в продолжение времени, необходимого, чтобы изготовить четыре подковы. Когда вновь воцаряется тишина, денег на камне уже нет, но у коня новые подковы.

Из этой туманной легенды, которую надо было бы одушевить длительными грезами о подземных силах, Вальтер Скотт устраивает игру в прятки. В конечном счете вся эта мистерия с конем, которого подковал демон, подвергается убогой рационализации. Речь идет всего-навсего о несчастном рабочем, боящемся работать в деревенской хибарке. По причине своего авантюрного прошлого он не смеет надеяться, что найдет «практику обычными путями; он пытается найти ее, извлекая выгоду из доверчивости сельчан».

Так легенда оказывается некстати, а легендарные образы не только не складываются в легенду, но еще и ослабляют друг друга. В романе Вальтера Скотта Вейланд-Смит, бедный потомок Воланда-кузнеца, даже боится прослыть чародеем и потому покидает подземную кузницу. Подземное существо, владыку сил огня и земли, романист превращает в боязливое создание, которое «едва осмеливается готовить себе пищу из страха, что дым его выдаст» (Trad., р. 139).

Как и во многих других местах своих произведений, Вальтер Скотт приводит основания там, где должны быть грезы. А там, где должны царить неведомые силы, он видит мошенничество. Он не умеет соотносить виде́ния и приключения с абсолютной грезой. Ему неведом абсолютный ониризм кузницы. На самом деле Вальтер Скотт движется в направлении, противоположном углублению грез. Он трактует легенду как полицейский роман. С его точки зрения необходимо, чтобы в конце концов все находило объяснение, чтобы все объяснялось по-человечески, рациональными причинами, социальными интересами и целями. Романтизм не преодолевает мишуру костюмов, романтическую психику не назовешь активной. А потому в нем не распознаются тропизмы грез о подземелье. Хозяин кузницы покидает свое логово, чтобы бродить по миру, – и роман заканчивается, как и скверно кончивший герой: кузнец становится слугой благородного рыцаря.

Аналогичное ослабление легенды можно уловить и в произведениях, претендующих на то, чтобы «облагородить» легендарные силы. Приглушенные рационализации порою притупляют мифические порывы. И – какое странное переворачивание перспектив – можно утверждать, что существуют бессознательные рационализации; в легенды прокрадывается непродуманный рационализм. И вот доказательство, почерпнутое из сравнения «Зигфрида» Рихарда Вагнера с легендой о Воланде-кузнеце.