– Сдается мне, дон Рамон, что мы прямо сейчас объявили войну мешикскому королевству, – нервно хихикнул Альварадо, пихнув Ромку локтем в бок.
Ветерок, напоенный ароматом цветов, доносил с улиц звуки пира. Тотонаки радовались вновь обретенной свободе. Правда, радость их была не очень искренней. Касики скорее подбадривали и успокаивали себя, зато испанцы гуляли от души, на совесть и с огоньком.
Ромка повозился на соломенном топчане, отвернулся к стене, накинул на голову покрывало и попытался заснуть. Это веселье было ему в тягость. Он поворочался, стараясь устроиться так, чтоб солома не колола бока, покряхтел, повздыхал, сел на кровати и спустил на пол босые ноги.
– Муторно мне чего-то, – сказал Мирославу, лежащему прямо поперек прохода.
– Чего? – Воин поднял голову от сумки, приспособленной вместо подушки.
– Тутошних-то мы, конечно, того… Объегорили. Касика заставили грамоту подписать на верность Его Величеству, защитить посулили. Да разве обережешь его против такого ворога?
– Зато они теперь Кортесу верные союзники. Он теперь их единственная опора. Не за совесть будут помогать, а за страх.
На лестнице, ведущей к их двери, послышались торопливые шаги. Мирослав тенью скользнул в угол. В его руке блеснул нож.
В дверь негромко постучали. В комнату шагнул Берналь Диас, солдат, с которым Ромка вместе принимал боевое крещение на берегу реки Табаско.
– Сеньор де Вилья, – позвал он в темноту.
– Да, Берналь, – ответил Ромка, поднимаясь со скрипнувшей кровати. – Что случилось?
– Тревога. Тотонаки перепились и на радостях решили принести мешикских послов в жертву своему богу.
– Ну и что? Пусть приносят, – буркнул Ромка.
– Велено их отбить. Сбор у ворот через пять минут. – И солдат растворился в дверном проеме.
– Час от часу не легче, – пробурчал молодой человек, надевая кирасу.
Мирослав появился из мрака и стал молча перебирать свой арсенал. Сталь мелодично позвякивала о сталь.
– Не понимаю я все-таки, зачем их освобождать? Пусть бы новые союзники себе праздник устроили. За те страдания и унижения, которые мешики им чинили, стоит расквитаться, – говорил Ромка, спускаясь по лестнице.
– Думаю, наш капитан-генерал хочет ту карту по-другому разыграть.
– Это как?
– Если щенка любить, он вырастет добрым и ласковым псом, – непонятно к чему начал Мирослав. – Если бить, не кормить и с цепи не спускать, он станет злым и кусачим. А если то бить, то ласкать, получится ни то ни се. Пес не сможет ни любить, ни постоять за себя.
– И что это значит?
– Кортес может отпустить послов, вроде как воевать и не собирался. Мотекусома – правитель нерешительный. Он опять начнет гадать, слать на нас войска, нести подарки или обождать, пока мы, силой и отвагой равные богам, сами уберемся. Нерешительный правитель – смерть государству. А мы тем временем еще кого-нибудь в союзники завлечем, окрепнем.
Двор кипел и бурлил. Конкистадоры выбегали из своих комнат, на ходу застегивая ремешки шлемов. По знаку Кортеса всадники подхлестнули коней и гурьбой выехали за ворота. Следом, топоча сапогами, бежала пехота.
На круглой площади уже собралась толпа. Индейцы плотной стеной окружили пять высоких столбов, вставленных в специальные углубления. К четырем толстыми веревками, сделанными из пальмовых волокон, были прикручены мешикские послы. Из толпы то и дело вылетали глиняные горшки, камни и подгнившие фрукты. Ударяясь в обнаженные тела, они оставляли на них синие пятна и сладкие потеки. С разбитых лиц капала кровь. Пятого посла два дюжих индейца тащили к главному храму. Судя по одежде, замаранной засохшей кровью, это были жрецы.
Кортес направил коня им наперерез. Горячий скакун смог остановиться только в нескольких локтях от индейцев. С испугу забыв о пленнике, те кинулись наутек.
Повинуясь сигналу Диего де Ордаса, испанские стрелки подняли вверх аркебузы и поднесли фитили к запалам. Грохот сотряс городские стены, на толпу поползли клубы сизого дыма. Индейцы затрепетали. Опрокинулись жаровни, установленные по периметру площади. Прыснули по земле жадные огоньки. Занялись полы длинных одежд. Напуганные лошади заржали и поднялись на дыбы. Аркебузиры пальнули еще раз.
Через минуту на площади не осталось ни одного тотонака. Солдаты мигом подняли на ноги мешика, сильно потоптанного в давке, и отвязали остальных. Гордые посланцы великого Мотекусомы едва держались на ногах и выглядели плачевно. Кортес велел набросить на их истерзанные тела накидки и вести на квартиры.
Конкистадоры отступали организованно. Стрелки прикрывали отход, меченосцы, подняв щиты, чтоб не угодил случайный камень, вели пленников к крепости, где солдаты уже разбирали столы, чтоб укрепить ворота. Ромка бежал в арьергарде пехотинцев, держа шпагу на отлете. Он удивлялся самому себе. Раньше такое приключение заставило бы его испугаться, а сейчас он действовал спокойно, холодно и как-то слишком уж отстраненно.
